Скажи, ты любишь музыку?

      

алиса в зазеркалье, депрессия в рецидиве

asper x — каждый справляется сам

      Как в рисовании учатся срисовывать, прежде чем изучать анатомию и развивать свой собственный стиль, так я теперь на уроках сольфеджио училась воспроизводить на фортепиано фрагменты чужих исполнений, они звенели у меня в голове. В детстве я подсаживалась к маме, старалась качать ногами точно в такт музыке, а она весело смеялась, напевая какие-то незамысловатые мелодии.       За окном пела капель, я ей в такт методично клала вещи в чемодан, на моей кровати сидела Кэрол, просматривая что-то в телефоне. Она выжидала, пока я сложу вещи, чтобы убрать чемодан в кладовую рядом с прихожей — отъезд наступал только через два дня. Заодно она успешно контролировала, что именно я в него кладу.       Пучок волос совсем растрепался и свесился набок, я устало сверяла каждую вещь со списком, в этот раз мы должны были задержаться. Задержаться в Нью-Йорке.       Погода там была немногим лучше нашей, но хотя бы дожди лили не так часто, как здесь.       А через час должен был приехать Арчи. Вплоть до моего отъезда, о котором я ему ничего не сообщала.       — Кэрол.       — Да, Лиссабет? — Кэрол положила телефон ровно к краю кровати, ни на миллиметр не промахнувшись, четко и выверенно поправила домашний свитер и наконец взглянула на меня, прическа — волосок к волоску, синяки под глазами идеально замазаны корректором. Если бы я не знала о ее бессоннице, которая напрямую касалась меня — по ночам на кухню заходить было опасно, то не знала бы и о синяках. Кэрол Паркер — отлаженный механизм, и-де-аль-ный, и только одна маленькая помеха — тяжело соревноваться с мертвой женщиной. Еще тяжелее, если от этой мертвой женщины осталась дочь, очень похожая на нее саму.       — Скоро приедет Арчибальд Росс, помнишь, я предупреждала вас вчера за ужином? Я постелю ему в соседней комнате?       — Чтобы об этом потом узнал весь город и подумал, что моя падчерица — шлюха? — Кэрол идеально, ровно через секунду выгнула бровь. Капель, точно метроном, отсчитывала каждое ее действие, в нем и нужды-то не было — зачем, если механизм справлялся самостоятельно?       — Как об этом узнает весь город? — раздраженно пробурчала я, в этот раз поступаясь принципом не лезть первой. Это были мои выходные, мои последние дни перед отъездом, после — непрерывная борьба в попытках выгрызть себе место.       — А я думала, ты наконец взялась за ум, — Кэрол разочарованно качнула головой — еще секунда — кап. — Твой Арчибальд — всего лишь мальчишка, который, как и любой другой мальчишка, любит хвастаться любовными похождениями. У него ведь есть друзья в нашем городе? Можешь спросить, по мнению скольких из них ты уже дала ему, сколько раз и где, — Кэрол почти шипела — кап — вздох, полный раздражения. — Или ты уже ему дала, как последняя шлюха? — ее пальцы сжались на покрывале — кап. — Тогда поздравляю — через несколько дней об этом будет знать весь город. Как скоро нам ждать пополнения в семье и от скольких ухажеров? — ее голос сочился ядом.       — Мы предохранялись, — Кэрол побледнела. Кап — теперь ее пальцы сжались уже на моем запястье, зависшем в воздухе, когда я потянулась за футболкой из стопки. Я опустила голову, и передние пряди свесились мне на лицо, создавая видимость защищенности.       — Значит, дала? Молодец, хочешь забыть обо всех целях, спустить в унитаз все деньги, которые вложил в тебя Уильям? — кап — усталый выдох, ее пальцы оставили кровавые лунки у меня на руке, и та повисла безжизненной плетью.       — В чем твоя проблема, Кэрол? — я хотела закричать, но лишь сипела. — Какая тебе разница, трахаюсь ли я с кем-то и трахаюсь ли вообще? Почему ты не можешь оставить меня в покое? Зачем ты продолжаешь это делать? — мы обе знали, что за «это» — случайно скользнувший по моей коже нож во время мытья посуды, ссадины на коленях из-за того, что Кэрол чересчур сильно дернула меня за руку, разбитый висок, ключи, впившиеся в бедро, или вилка во время обеда… и еще множество таких случайностей.       — Какая же ты проблема, Лиссабет, — Кэрол покачала головой — кап. — Как думаешь, легко ли поставить на ноги семью, глава которой почти лезет в петлю, а у тебя самой за спиной ни гроша? Как думаешь, мы познакомились с твоим отцом? Он приходил за таблетками, которые были рассчитаны на месяц, каждую неделю, — Кэрол работала в местной аптеке, что была недалеко от места работы моего отца. — И еще ты. Все тебе должны, Уильям был готов на все, лишь бы у любимой дочери было все, а та не рада ни одному подарку, вечно кричит и закатывает истерики.       С приходом Кэрол в наш дом в нем воцарилась тишина. Мертвенная.       — У меня умерла мама, — наконец вскрикнула я, стискивая острые колени в ладонях.       — А Уильям потерял жену, любимую жену, — да, соревноваться с мертвой женщиной нелегко. Кэрол смогла — для него, но не для меня. — И ты, вместо того, чтобы поддержать отца, закатывала сплошные истерики. Ты возненавидела меня с первой секунды, Лиссабет.       — Ты избивала меня линейкой!       — Ты возненавидела меня гораздо раньше, — Кэрол вновь покачала головой — кап-кап-кап. — Хочешь, чтобы тебя не били? Меняйся.       — Это ты меня так воспитываешь?       — Воспитываю я своих детей, Лиссабет. Тебя я безнадежно пыталась усмирить, — Кэрол тоже спустилась на пол, перестав нависать надо мной грозной тучей, схватила израненное запястье — ее пальцы могли обхватить его дважды. — Запомни для себя раз и навсегда — я не позволю тебе разрушить мою семью, — прошипела она, тем не менее, потянувшись к аптечке, которая была уже упакована в чемодан. — Я не скажу твоему отцу о том, какая ты идиотка, но в следующий приезд мы поедем к гинекологу и психиатру, — она наклеила пластырь с бабочкой — кап.       — К психиатру зачем? — вздохнула я, вырывая руку.       — У тебя анорексия, Лиссабет. И это не моя прихоть, если хочешь знать, Уильям уже пару месяцев решается на этот шаг. Ты умираешь. А если залетишь — сдохнешь еще быстрее. Хватит с него смертей.       Хватит с нас — с моей семьи — смертей, да, Кэрол?       — Только если ты пойдешь тоже, — хмыкнула я, окончательно осмелев. Я чувствовала, как задыхаюсь, — подступала истерика. — Бить детей ненормально, знаешь, Кэрол?       Ее пальцы почти цапнули мое запястье вновь, но в последний момент она сжала лишь ворс ковра.       — Да, — выдохнула она. — но и ты уже давно не ребенок, но мозгов так и не прибавилось. Надеюсь, твой конкурс заставит тебя поумнеть.       Она медленно встала, на ее коленях отпечатался узор с ковра. В чем-то Кэрол была неидеальна, в чем-то она была человеком.       Уже в дверях она остановилась.       — Когда мне было шестнадцать, я была такой же дурой, как и ты, и залетела от парня, думая, что у нас любовь на всю жизнь. Узнав о ребенке, он сбежал, а я со старшей сестрой поехала в клинику делать аборт. И через неделю об этом знал весь город, а я рисковала стать бесплодной из-за своей собственной глупости, — и она захлопнула дверь — кап.       Я вздрогнула.

* * *

      Воздух пах свежестью, а еще чем-то сладким, но ненавязчивым — будто бы приближавшимся летом.       Небеса были акварельные, по ним разливался розоватый закат, подсвечивая облака, напоминавшие сахарную вату. Мы с Брендой прыгали наперегонки через лужи, держа путь в сторону пригородного вокзала.       — Твоя мачеха — сумасшедшая, — фыркнула Риденсдорф, отплевываясь от растрепавшихся волос. — Но ты такая же.       — Спасибо, — едко хмыкнула я, останавливаясь — начала кружиться голова. Перед глазами плыли очертания соседнего здания, и я почти упала на бордюр, случайно задев кроссовками лужу, из-за чего капли полетели во все стороны.       — Ну, согласись, ты тоже не блещешь нормальностью, — Бренда плюхнулась рядом, доставая из кармана кожанки телефон. — В этом городишке все чокнутые.       Она листала уведомления, хмурясь. Ее тонко выщипанные черные брови сложились в ровную галочку, что выглядело почти забавно. Мне захотелось сделать быстрый скетч этой картины карандашом.       — Роб написал, что уже встретил Арчи. Я скинула ему наши координаты, они пойдут к нам навстречу. А еще они хотят посидеть у Ника, Росс ведь давно с друзьями не виделся, что думаешь?       — Хм, можно, — я качнула мыском кроссовка, и следом за ним покачнулась вся я.       — Ты уверена, что тебе стоит куда-то идти в таком состоянии? — Риденсдорф нахмурилась, подвигаясь ближе, чтоб я могла опереться на ее плечо.       — Да все норма-а-ально, — и в этот момент мир перед глазами погас, последним, что я увидела, был асфальт, потому что я начала заваливаться набок.       А очнулась на диване в незнакомой комнате, за стенкой слышались голоса. Я попробовала встать, но перед глазами все еще была карусель, поэтому я легла обратно, но уже не так ровно, сшибая с журнального столика ногой чашку.       На шум пришла Бренда, а за ней стоял парень, лицо которого я признала не сразу — тот самый Ник, мы не виделись с ним несколько месяцев. Бренда хмурилась.       — Чтоб ты знала, ты нас всех очень напугала, особенно Арчи.       — Он видел? — испуганно просипела я, чувствуя засуху в горле, ведь в последние двое суток я пробовала отказаться даже от воды, потому что так мое тело и лицо не отекали.       — Он тебя сюда принес, — хмыкнул Ник, падая на диван около моих ног. — Выглядела ты, как труп, Алиса.       — А где?..       — У меня дома нет сейчас ничего, кроме алкоголя и пиццы, Арч решил, что тебе ничего из этого нельзя, и помчался в супермаркет за соком и какими-то пюрешками.       — Сегодня ты бухаешь только детским питанием, Алиса, — прорычала Бренда, опускаясь на пол рядом со мной. Я испуганно замотала головой, и комната снова закружилась перед глазами. — Что, нет?! Хочешь и вправду стать трупом, Паркер? Мне надоело тебя постоянно откачивать! Я боюсь за тебя! — на ресницах Бренды заблестели слезы, и я впервые видела, как она плачет — это выглядело красиво, но этот момент рисовать мне не хотелось, слишком пугало это зрелище. Больно. Почему-то Бренде было больно. — Потому что я переживаю за тебя, идиотка! — оказывается, последнюю фразу я произнесла вслух.       Бренда кричала так, что ее голос почти звенел, настолько напряженный, точно натянутая струна — еще чуть-чуть и порвется.       — Ты съешь все, что набрал Арч, Алиса, — покачал головой Ник. — Так не годится. Мы все за тебя переживали последний год, но надеялись, что это пройдет.       Я испытывала глухое раздражение, оно зудело под кожей. Почему они переживают, кто их об этом просит? Какое им вообще дело до того, что я сдохну?       — Все она не съест, — донеслось тихое от двери, и я стремительно мотнула головой — Арчи, прислонившийся к дверному косяку, покачнулся, но, вероятно, это было только у меня в глазах. — Не сразу — точно, иначе ее вырвет.       — Откуда ты все знаешь, — прошипела я.       — Я гуглил, Лисса. Я прочитал все возможные статьи про пищевые расстройства, и до сих пор не понимаю.       — Чего ты не понимаешь, Росс? — я вздернула подбородок.       — Не нужно быть сукой, Алиса, — раздраженно произнесла Бренда. — Мы всего-то за тебя переживаем.       — Правда? Зачем?       Бренда фыркнула и вскочила с насиженного места, вылетая из комнаты, следом за ней вышел Ник, на секунду обернувшись с обеспокоенным взглядом, которым обменялся с застывшим в дверях Арчи.       Дверь хлопнула бы почти оглушительно, но Росс ее придержал.       — Тебе придется хотя бы попить, — обеспокоенно произнес он, сгружая джинсовый рюкзак перед диваном. — Бренда сказала, что за весь день ты ни разу не прикоснулась к бутылке воды, которую она таскала с собой. А еще она позвонила твоим родителям, и где-то через час нас заберет твой отец.       — Зачем? — просипела я, в горле першило, если там было чему першить.       — Я ошибся, — вдруг произнес Арчи, выгружая из рюкзака пакеты с соком и баночки с фруктовыми пюре. — Тогда, когда мы только начали общаться. Я сказал, что ты красивая, когда худая. Но это не так.       — Спасибо за комплимент, — хмыкнула я.       — Не совсем так, — мягко улыбнулся Арчи, но в этой улыбке сквозила горечь. — Живой ты гораздо красивее, — он протянул мне тот самый опрокинутый стакан, в который успел налить обычной воды. — Потом сок.       — Я все еще живая.       — Нет, Лисса, ты уже почти труп. Ты все еще красивая, но эта красота пугающая. Я ведь видел твои фотографии пару лет назад — ты была такой здоровой и живой, веселой, что изменило?       — Моя мама умерла.       Арчи недовольно качнул головой.       — Я знаю эту историю, Лисса, на похоронах был почти весь город. Но это было до.       И я рассказала. Рассказала про Кэрол, про Мэтта Дастела, ненадолго заставившегося меня себя полюбить, а потом пропавшего из моей жизни. Все они пропадали. Только эти почему-то зацепились и отцепляться не захотели — Бренда, Арчи, Роб, оказывается, еще и остальная их компания — они были.       Были рядом.       — Этот Дастел — это тот парень, о котором ты говорила? — Арчи наморщил лоб, вспоминая. Это ведь было так давно, а он помнит…       — Да, — и я продолжила рассказ, я говорила и пила, вода сменилась соком, а я все говорила и пила.       Мне почему-то и раньше было очень легко открываться Арчи — и только ему. Только ему удавалось разговорить меня настолько, что мне действительно хотелось говорить.       Рассказала и про него самого, и про конкурс, и про то, как Мэтт начал доставать меня в инстаграме предложениями о сотрудничестве — он все еще написывал, а я только читала и ничего не отвечала.       — Это он участвует в конкурсе?       — Я сначала тоже так подумала. Оказалось, его сестра, Розмари. Она бросила учебу около года назад, училась на юриста, а тут решила попробовать себя в искусстве.       Арчи задумчиво прикусил нижнюю губу, мне же захотелось провести по ней языком. Он выглядел просто прелестно в этом золотистом электрическом свете, его волосы казались еще рыжее, а тени мягко обрисовывали очертания лица, эти острые скулы, эти короткие, но подкрученные, точно щеточкой, ресницы.       За окном разливалась чернильная темнота, по внутренним часам было около девяти вечера, и меня ужасало, что я своим обмороком убила почти целый вечер, который Росс явно хотел провести не таким образом.       Как никогда, мне было жаль, что я вообще существую.       — Знаешь, мне кажется, тебе стоит согласиться.       — М-м? — удивилась я, потеряв нить рассуждений. Было неуютно, хотелось сжаться до размеров атома и просто не существовать.       Знаете, у всего в этом мире есть оттенки. Должна быть какая-то градация. От самого светлого к самому темному и наоборот. От самого пастельного до самого яркого. Даже боль врачи просят оценить по шкале.       У плохого настроения тоже была градация — от того, что ты просто не можешь заставить себя улыбнуться, до того, что ты не можешь пересилить себя и встать с кровати, до того, что ты теряешь всякий смысл своего существования и просто-напросто хочешь исчезнуть.       Сделать этот решающий шаг с крыши.       Или выпить в этот раз на ту самую критическую таблетку больше.       В интернете обещают — передознись снотворным, и ты больше ничего не почувствуешь. Тебе больше не будет больно. Нажмешь на курок — и все прекратится. Больше не нужно будет притворяться кем-то живым, потому что ты уже мертвый. Засунешь голову в духовку, как Сильвия Плат, и все маски спадут, они расплавятся.       Ты просто закроешь глаза — и все.       В интернете обещают — обещают, но я читала эти чертовы треды в Твиттере.       Это не работает так.       Но почему тогда мне хочется сейчас засунуть два пальца в рот и избавиться от всего, что я проглотила? Почему это так больно — быть помехой?       — Так, Паркер, — первое — я услышала щелчки. Потом только заметила пальцы Арчи перед глазами. И наконец — его встревоженный взгляд. — Куда ты пропала?       — Я… задумалась, — почти прошептала я, голос все еще был скрипучий, и я поморщилась, представляя, как завтра нанятый преподаватель по вокалу будет меня отчитывать.       — Расскажешь? — меня хватило лишь на то, чтобы истово замотать головой. Она больше не кружилась — спасибо и на этом.       Я чувствовала себя, как пустая смятая пачка Пэлл-Мэлла в джинсовке Роба. Такая же забытая, ненужная и вывернутая наизнанку.       — Ладно, — Арчи тяжело вздохнул, откидывая голову на диван, а вместе с тем — мне на колени. Я потянулась рукой к его коротким волосам, цепляясь за них, как за спасательный круг. — Что-то твой отец задерживается.       Я пожала плечами.       — Он всегда задерживается. Возможно, он просто забыл обо мне, — я криво улыбнулась.       — Не неси чушь, Паркер. Тебя невозможно забыть, — Арчи мягко улыбнулся, впервые за вечер потянувшись к моим губам.       Поцелуи с ним были похожи на фейерверк, внутри точно что-то взрывалось, а потом стремительно уносилось ввысь, сверкая искрами перед глазами. Губы у Арчи были тонкие, чуть шершавые, потрескавшиеся от ветра, но обжигающе-горячие.       Поцелуи с Арчи были на вкус, как патока, — полные одновременно сладости, дымности, легкой горечи, пикантности и пряности, а еще такие же тягучие. Их не хотелось прекращать, но моментами я забывала, как дышать.       Вот и сейчас я чувствовала, как у меня горят кострами рябин щеки, а грудная клетка заходится точно в эпилептическом припадке.       — Ты мне так нравишься, Лисса. Но я за тебя боюсь.       И вот снова — я причиняю неудобства одним своим существованием.       Я опустила голову, сжимая в тонких пальцах плед, которым меня укрыли, когда занесли в комнату. Стиснула зубы. Мысленно я уже бежала в поисках ванной комнаты, чтобы выблевать все выпитое.       Вот что странно — мне самой это уже не нравилось. Мне не нравилось мое тело, но уже тем, насколько оно худое. Я никогда себе не нравилась.       Мне не нравилась кружащаяся голова, горло, которое начинало драть во время занятий, потому что я слишком давно не пила, вечный холод, который, казалось, уже под кожей.       Изморозью была покрыта я вся.       — Что происходит? — казалось, Арчи шептал, насколько собственные мысли затмевали окружающий мир. В голове вертелось на репите — выблевать-выблевать-два-пальца-в-рот-давай-выблевать-выблевать…       — Ничего.       — Паркер, не ври! Как мне тебе помочь?       Как ему сказать, что мне уже никто не сможет помочь? Мне хотелось умереть.       И я — я сорвалась с места. Как тайфун, врывалась в каждую дверь. Случайно ворвалась в спальню Ника, и он проводил меня встревоженным взглядом, но с места не сдвинулся.       — Где туалет? — просипела я.       — На первом этаже, первая дверь слева.       И я побежала еще быстрее, наверняка выглядя, как безумная. Я ворвалась в ванную комнату, быстро захлопывая дверь и падая на колени перед унитазом. Два пальца в рот — и проблема решена, ведь так?       Я не знаю, как долго я сидела, скрючившись над унитазом, но под конец мне казалось, что я выблевала все свои внутренности. Горло будто обожгло раскаленным железом — так оно горело. Я чувствовала противный привкус во рту, и меня тошнило уже от самой себя.       Я смыла свое очередное поражение и склонилась уже над раковиной, все также, как безумная, в спешке нашла взглядом зубную пасту, выдавила в рот, казалось, половину тюбика.       Кажется, пару дней назад я гуглила количество калорий в зубной пасте — интернет убеждал, что калорий в ней нет, но я не могла ему доверять ему наверняка. Но это, в любом случае, было безопаснее сока и фруктовых пюре, в которых сплошной сахар.       Я выплюнула пасту, но гадкий привкус во рту все равно остался — возможно, это уже была я сама.       Я присела на край ванны и спрятала лицо в еще мокрых от мыльной воды ладонях. Слезы потекли непроизвольно — на меня навалилась такая тяжесть, что меня точно придавило бетонной плитой.       Я не смогла бы описать это ощущение при всем желании, этот момент не хотелось зарисовывать, его хотелось к чертям выдрать из скетчбука моей жизни.       Рисовать мне больше не хотелось совсем.       Я, и правда, умирала. Даже забавно.       Наконец, когда я отняла ладони от лица, а мои плечи перестали нервно дрожать, я заметила стоящую в дверях Кэрол. Я не знала, был ли там кто-то еще, просто прятался за стенкой, но мне все равно стало тошно от одной мысли, что она могла видеть… все.       Она просто молча стояла, сложив руки на груди, и продолжала смотреть, как я непроизвольно плачу.       — Вставай, Алиса, — тихо произнесла она. — Нам пора домой.       Домой… долгие годы мне было сложно назвать это место домом, оно перестало им быть со смертью мамы. Мне было страшно туда возвращаться, я не хотела… и я опять со всей силы замотала головой, так что перед глазами вновь заплясали разноцветные пятна.       Тогда Кэрол наконец сдвинулась с места и присела передо мной на кафельную плитку, подогнув под себя ноги.       Ее ладонь, прикоснувшаяся к моей, была на удивление теплой и мягкой — не такой идеальной и стальной, как сама Кэрол. Эта ладонь выдавала, что Кэрол тоже была живой. Настоящей.       — Лиссабет Паркер, — строго произнесла она, все также не повышая тон. — Пора ехать, в гостях задерживаться неприлично.       Этот строгий тон немного меня отрезвил, и я неловко сдвинулась с места. Шла я тяжело, словно разучилась понимать, сколько пространства я занимаю. За дверью стояли отец и Бренда. Последняя стояла, поджав губы и опустив взгляд в пол. Мне тоже было стыдно на нее взглянуть. Не знаю, сколько они успели увидеть и услышать.       Арчи обнаружился уже в отцовской машине. Всю дорогу он молчал, отвернувшись к окну, лишь в середине пути потянулся к моему запястью и осторожно сжал, все также не глядя. Я успела заметить взгляд Кэрол, скользнувший по нашим сплетенным ладоням, но она промолчала и даже не нахмурилась.       За окном проносились чужие двухэтажные дома, некоторые были совсем обветшалыми и потрепанными жизнью — мы проезжали не самый благополучный район города. Однако я видела — за окнами этих домов теплилась жизнь. В одном из них какая-то пара кружилась на кухне в простеньком танце, в другом в гостиной до сих пор стояла рождественская елка, в еще одном было видно мужчину, который кружил по комнате девочку лет пяти.       За окнами этих бедных обветшалых домов теплилась жизнь, в нашем же доме жизнь давно погасла.       Прислуга приходила только в понедельник и четверг, отец, если был дома, почти всегда прятался в своем кабинете, а Кэрол распивала очередную бутылку вина на кухне. Наш огромный дом был совершенно пуст и тих.       Жизни в нем не было совершенно.       Когда мы подъехали, в окнах некоторых комнат почему-то горел свет. Я проверила — в моей его не было.       — У вас кто-то дома? — нарушил тишину Арчи, но адресовал этот вопрос только мне. Ответил же почему-то отец.       — Мы просто торопились за вами заехать и не успели выключить свет. Однако все равно попали в пробку, — Кэрол на эту фразу поморщилась.       — Кто бы мог подумать, что в таком маленьком городе так много людей.       Я чувствовала, как совесть начала давить мне грузом на плечи. Это все… это все из-за меня.       Я всегда мешаю. Лучше бы меня не было вообще.       В доме я сразу побрела в свою комнату, надеясь, что Арчи просто идет за мной. Сил о чем-то говорить у меня не осталось.       Но за мной шел не Арчи, а отец.       Он тихо прикрыл за собой дверь и присел на кровать рядом.       — Лиссабет, после следующего этапа мы пойдем к врачу, ты же понимаешь?       Я молча кивнула, обхватывая руками колени и сворачиваясь калачиком у стенки.       — Мы? — тихо спросила я, заговорив впервые после диалога с Россом.       — Я, ты и Кэрол, — пояснил отец, придвигаясь чуть ближе. — Если ты не против.       — Без Кэрол, — качнула я головой. — Можно?       — Можно, — тихо выдохнул отец, поджимая губы — я внимательно следила за его лицом и сменой эмоций на нем. Но оно, как обычно, почти ничего не выражало. — Как давно это продолжается?       — Что именно? — хмыкнула я.       — Твои голодовки, — неужели он совсем ничего не замечал? Все это время он просто не видел?!       Даже Кэрол заметила еще почти год назад… даже Кэрол!       — Несколько лет, — расплывчато сказала я. Это и правда длилось несколько лет, только вот началось не с полного отказа от еды — я постепенно старалась есть все меньше и реже, пока не перестала совсем. А потом и пить.       В этом, наверное, и была моя ошибка — именно поэтому я была еще жива.       — А как давно ты… вызываешь у себя рвоту?       Сегодня был первый раз.       Я снова закачала головой, как ненормальная, а из глаз полились слезы. Мне хотелось, чтобы этот допрос закончился, чтобы я упала в обморок или чтобы мое сердце наконец остановилось.       Неожиданно я почувствовала прикосновение к своим волосам, все таким же длинным и синим. Одновременно с этим меня обняли — в комнате явно был кто-то еще. Но осторожно я распахнула глаза только тогда, когда меня перестало трясти, а этот навязчивый голос в голове — сдохни-сдохни-сдохни-сдохни-сдохни — наконец заткнулся.       Справа от меня отец аккуратно обхватывал меня за еще чуть трясущиеся плечи, а слева на краю кровати сидела Кэрол, гладя меня по волосам. В дверях неловко замер Арчи, явно чувствуя себя здесь лишним.       Меня вновь обожгло стыдом — они все видели, какая я на самом деле слабая. Какая я идиотка.       — Арчибальд, не стой в дверях, — недовольно хмыкнула Кэрол. — Сядь хотя бы в кресло, мы не кусаемся.       Ты, Кэрол, очень даже можешь.       Отец продолжал молча меня обнимать, и когда я чуть повернулась в его сторону, заметила в его глазах слезы. Мне стало еще противнее от самой себе.       Арчи молча дернул плечом и наконец двинулся в сторону моего компьютерного стула, который, как и всегда, стоял у окна, а не у стола. Он осторожно опустился, будто боясь, что его ужалит.       — Простите, — прошептала я. Всему виной была я. — Простите, что я вам всем мешаю… — продолжила я сквозь всхлип, и, не выдержав, спрятала лицо в коленях.       — Лиссабет, — вот уж странно — я слышала в голосе Кэрол горечь. — Не неси такую несусветную чушь.       — Я… я… если бы не я… Арчи, и вам с друзьями я вечер испортила, ты же так давно, — всхлип, — так давно их не видел.       Я чувствовала, что истерика набирает обороты, голос в голове вновь звучал все громче, но тут вдруг заговорил отец.       — Лиссабет, Кэрол права, не неси чушь. Я уверен, что твой парень, как и мы, расстроен совсем не этим.       Арчи же продолжал молча смотреть. И молчал он все то время, что я сотрясалась в рыданиях, цепляясь руками сначала за собственные колени, а потом за джемпер Кэрол, которая даже не произнесла что-то вроде — не испорть ткань, дрянная девчонка, это кашемир! — как это обычно случалось.       И только когда Кэрол ушла со словами:       — Пойду прослежу, все ли в порядке в гостевой комнате, — только после этого Арчи присел рядом с кроватью на пол и заговорил. Но заговорил не со мной.       — Мистер Паркер, — обратился он к моему отцу. — Я понимаю, что это не совсем в рамках приличия, но я хотел бы сегодня остаться ночевать с Лиссой.        Отец продолжал обнимать мои острые плечи.       — С Лиссой?..       — С Лиссабет, — Арчи неловко улыбнулся и взлохматил коротко стриженные волосы. — Если вы не возражаете.       — Оставайся, — неожиданно согласился отец усталым голосом. — Только я хочу напомнить, что моя дочь несовершеннолетняя.       У меня не осталось сил даже возмутиться или пошутить. Мне все еще хотелось не существовать.       — Разумееется, ничего такого, мистер Паркер. И… можно поговорить с вами наедине?       — Конечно, — вздохнул отец, наконец меня отпуская. Я неловко легла головой на подушку и прикрыла глаза, не желая смотреть, как они уходят.       Я не знаю, о чем они говорили, не знаю, как долго, не знаю, во сколько конкретно вернулся Арчи, но, казалось, все это время я пролежала, скрючившись в одной позе. Его шаги я услышала еще когда он был в коридоре, потом почувствовала, как прогибается под весом кровать.       — Лисса, — прошептал он, я все еще отказывалась открывать глаза. — Лисса, я вижу, что ты не спишь. Нужно переодеться в пижаму.       Я все еще не двигалась.       — Мне раздеть тебя самому? — я даже не дернулась. Мне было плевать. Я чувствовала примерно ничего.       Так всегда бывает после истерик. Обычно затишье перед бурей, но здесь не буря — здесь шторм, который сносит все на своем пути, не оставляя после себя ничего живого. Вот и я сейчас чувствовала себя уже мертвой. Услышала вздох почти над ухом, а потом его прохладные пальцы заскользили под свитер, вызывая почти приятные мурашки.       Я молча распахнула глаза и вытянула руки вперед, чуть приподнимаясь, чтобы Арчи мог его с меня стянуть. Затем футболку по той же схеме. И наконец — спортивный топ, которому, откровенно говоря, было уже нечего поддерживать, ведь моя грудь начала уходить вместе с весом. Возможно, даже не лишним.       За весом следуют мышцы. Потом — не остается ничего, кроме костей и связок, и организм начинает сжигать сам себя. Сначала органы, потом доходит до сердца — а после ты умираешь.       Я читала. Про это я читала тоже. Много. Постоянно.       Глотала книги и посты в интернете вместо еды.       Здесь же за топом последовали откровенно большие джинсы, потом — носки. Наконец я лежала перед Арчи почти голая, продолжая смотреть куда-то в стенку широко распахнутыми глазами. Наверное, сейчас я и правда была похожа на труп.       — Где я могу взять пижаму, Паркер?       Я молча потянулась рукой под подушку, вытаскивая сначала пижамные шорты, а потом и майку. Их я натягивала трясущимися руками уже сама.       Арчи тоже молча встал и вышел из комнаты, вероятно, встретил на этаже Кэрол — я слышала, как они говорили, но не смогла разобрать, о чем именно. А спустя еще какое-то время он вновь появился на пороге комнаты, одетый в разношенные спортивные штаны и белую футболку.       Он помог расстелить мне кровать, и когда я легла, опустился рядом, молча обнимая меня. Я почувствовала, как его губы заскользили по моей шее, точно нащупывая пульс. Я горько усмехнулась.       — Я жива.       — Я очень этому рад, — серьезно ответил Арчи.       Соревноваться с трупом тяжело — а трахаться и, возможно, любить еще тяжелее. Я снова горько усмехнулась. Повторила то же вслух.       — Лисса, — почти грозно прошептал Арчи, крепче сжимая меня в объятиях. — Ты снова несешь чушь. Ты не труп. И ты выздоровеешь.       Мне в это верилось слабо.