Катенька

— Это называется проводил? — Людвиг безнадежно покачал головой и спешился. Карл довольно посмеивался, привязывая свою лошадь к кольцу, вбитому в стену. — И проводил, и проследил, чтобы добрался до дома. Рыжего опять же заберу обратно, судя по всему, он тебе больше не понадобится, — он кивнул в сторону густого куста. Людвиг прищурился: действительно, чуть поодаль спокойно щипал траву Ворон. — Вернулся, а мы тебя обыскались! Ворон, заслышав голос хозяина, поднял голову и негромко заржал. Людвиг сунул повод в руки Карлу и поспешил к коню: — Ворон, Ворон, заставил же поволноваться! Конь обдал теплым дыханием шею и ткнулся мордой в руку. — Подожди, нет у меня пока ничего. Я еще и дома-то не был, — Людвиг повел его в конюшню. Ворон обиженно фыркнул и, немного поупиравшись, все же смирился. Карл ждал внутри, по-хозяйски развалившись на не слишком широкой постели. — Иди сюда, я соскучился. — Когда только успел, — Людвиг осуждающе поджал губы и, схватив мешочек с сухарями, поспешно вышел, не доверяя себе. Искушение было слишком велико, а в конюшне бил копытом обиженный Ворон, который к тому же отличался изрядной памятливостью — задабривание коня было необходимостью. Карла удалось отправить домой только к вечеру. Разомлевший от постельных утех, он душераздирающе зевал и жаловался на жестокосердность Людвига. Только твердое обещание вернуться через день несколько примирило Карла с разлукой. — Если не приедешь, то я сам притащу тебя в замок, за шиворот, — пригрозил он. — Ты бы с предстоящим праздником разобрался для начала, негоже герцогиню одну оставлять так надолго. Имей в виду, на жаркие ночи со мной даже не рассчитывай. Ночи принадлежат твоей супруге. — Ничего, я не против посещать спальню и среди дня, лишь бы с тобой! — Не веди себя как ребенок. Ты понимаешь, чем это грозит? — Я все понимаю! Не держи меня за недоумка, — огрызнулся Карл, — но я не могу, понимаешь? Не видеть тебя, не прикасаться к тебе и знать, что ночью придется идти к ней! — А теперь послушай меня, — Людвиг с силой сжал плечи Карла, — представь, что это я женился. Что ты знаешь как мои руки касаются чужого тела, ласкают, дарят поцелуи… — Нет! — Да! Это чертовски больно, знаешь ли! Поэтому перестань стенать и делай, что должно! Расставание вышло совсем не таким, как виделось в мечтах — с надеждой на скорую встречу и трепетным ожиданием новой встречи. Карл возвращался домой снова не в духе, снова душа потеряла только-только обретенный покой. Упиваясь собственными страданиями, он никогда не задумывался, что же ощущает Людвиг, а оно вон как оказалось. И кому больнее, неизвестно. И о герцогине подумалось внезапно: бедная девочка. Могла бы составить счастье какому-нибудь хорошему малому, а не мучиться с тем, кому и на дух не нужна. Катенька сидела у туалетного столика с зеркалом и терпеливо ждала, когда Марта расчешет и соберет ее волосы. Та не спешила, все водила и водила щеткой по густым прядям, почти благоговея. — Шелк, чистый шелк, — приговаривала она, — какое богатство! Катенька не понимала: что такого? У матери волосы-то и погуще были, и подлиннее, у тетки Натальи Петровны тоже, хоть и седые почти все. Дверь отворилась. — Ваша светлость, — Марта присела. Катенька замерла под оценивающим взглядом. Стало неуютно, и она поспешно стала непослушными пальцами плести косу. — Не надо, — сказал Карл и отвел ее руки, — у вас, моя дорогая, роскошные волосы. Он посмотрел на стоящую истуканом служанку и указал ей глазами на дверь. — Но как же, — Катенька не могла взять в толк, как можно лечь с распущенными волосами, неудобно же, да и не принято так. — Чепец-то надеть можно? — Не надо, — повторил Карл и потянул ее ночную рубашку вниз. Стоять перед мужем совсем голой было ужасно неловко, до слез, до пылающих щек и подгибающихся коленей. Она тряхнула головой, укутываясь волосами как плащом — хоть какая-то польза от «богатства». — Ложись, — мягко сказал Карл и принялся раздеваться. Катенька опустила глаза, стараясь не смотреть, как он снимает с себя камзол, рубашку и все остальное. Было ужасно стыдно, до горящих кончиков ушей и пылающих щек! Как будто мало сраму стоять перед ним без ничего и прятаться за волосами. Зачем, зачем несносная Марта запалила аж три свечи, и одной бы хватило с избытком. Она неловко залезла под тонкое одеяло, укрылась до самого носа и прикрыла глаза, твердя про себя нескладную молитву, скорее даже как в детстве обращаясь к доброму Боженьке с бесхитростной просьбой: пусть скорее все закончится. Нужно потерпеть, она знала. Жена да покорится мужу своему. Тетка твердила эту заповедь, мать на прощание тоже сказала о терпении. Думать о том, что у матери с отцом тоже случалось такое, было невыносимо. Представить их голыми в постели невозможно. Карл лег на прохладные простыни. Долг. Он висел над ним дамокловым мечом. На душе муторно и отвратительно грязно, как будто он собирается не наследника делать с законной женой, а изменять Людвигу. Была бы Катарина чуть побойчее, может, и вышел бы толк, а так получалась только пытка для обоих. И разговор этот сегодняшний. Людвигу тоже тошно, он терпит и ждет, когда герцогиня понесет. Карл невесело улыбнулся: с таким мужем только на непорочное зачатие и надеяться! Он коснулся напряженного женского тела — такого мягкого и нежного, не похожего на привычные Людвиговы мослы и бугры мышц. Катенька зажмурилась еще сильнее, вытянулась в струнку, закусила губу, терпеливо снося прикосновения мужа. — Я не могу, — Карл безнадежно опустил руку, лег рядом. — Что? Карл закинул руки за голову и смотрел на складки не задернутого полога над кроватью. Катенька осмелилась приподняться на локте и посмотреть на мужа. — Понимаешь, я, — подбирать слова оказалось мучительно, Карл боялся повернуться к жене, — наверное, никогда не смогу стать отцом. — Ты думаешь, у нас ничего не получится? — Как оно может получится, если никакого определенного рода отклика я не ощущаю? Будь ты не так невинна, в нашем случае это было бы благом. — Я не понимаю… — Прости, но я не могу, ничего не могу. — Почему? Карл рассердился: говорить о своей несостоятельности в постели с собственной женой было просто невыносимо. Но как объяснить? Как вложить в ее хорошенькую головку мысль, что лежать бревном не такая хорошая затея, что и ей нужно постараться?! Он схватил Катарину за запястье и рывком положил ее ладонь себе на промежность. Катенька тихо ойкнула и попыталась вырваться. — Чувствуешь? — прошипел Карл, наклоняясь. — Что? — чуть ли не прохрипела потрясенная Катенька. — Совершенно непозволительную мягкость, вместо необходимой твердости! Ну! Приласкай его, что ли. Катенька чуть было не спросила: кого, - но бешеный взгляд мужа напугал, и она даже перестала вырываться. — Погладь, — сквозь зубы сказал Карл, — сожми немного. Оглушенная происходящим, она повиновалась. Это мягкое что-то, оказавшееся под пальцами, было почти приятным на ощупь, но что с ним делать, Катенька так толком и не поняла. Карл вздохнул: пытка, чистая пытка. Неловкие движения скорее раздражали, чем возбуждали. Ну хоть вырываться перестала, и то хлеб. Сколько же времени уйдет, чтобы приучить жену хоть немного шевелиться в постели? Да и стоит ли? Бывают же бездетные браки… — Не вышло? — Нет, — он снова взял ее запястье, теперь уже чтобы прекратить обоюдные страдания, поднес к губам. Поцеловал. — Как же так? Я плохо старалась? — Это просто я неправильный, дорогая супруга, — Карл сел, собираясь идти к себе. — Нет! Стой! Карл удивленно обернулся: неужели она потребует продолжать мучения? — Раз уж ничего не вышло, давай обсудим проклятый бал! До него всего ничего, я не справлюсь, а тебя вечно нет. — Давай, — Карл подивился про себя, но лег обратно. — Почему бы и нет. Они проговорили почти до рассвета. Пришедшая утром служанка обнаружила их в объятиях друг друга и на цыпочках удалилась, чтобы поделиться новостью со всеми желающими: надо же, герцог-то охоч до жены оказался. Видать, иноземка нашла чем взять. Новая герцогиня вызывала уважение, это стоило признать. Марта застучала башмаками по лестнице, на ходу соображая, куда забежать вперед — на кухню или в лакейскую, где ее новость придется больше по вкусу.