Катенька

Карл явился в спальню, уже когда рассвело, немного растерянный, но счастливый. Долго и сбивчиво благодарил, целовал руки и заглядывал в глаза, как дворовый пес, ищущий одобрения хозяина. Шейного платка на нем уже не было, отчего ворот камзола казался непомерно большим, да и сам камзол сидел далеко не так щегольски, как еще недавно в бальном зале. — Полно, полно, угомонись уже, — Катенька пыталась уклониться от неожиданного выражения чувств и внезапно поняла, что он просто-напросто пьян. — Ложись спать. — Ты удивительная женщина, — Карл стал раздеваться, — но зачем, зачем ты убираешь свои роскошные волосы под этот ужасный чепец? — он лег рядом, немного повозился, устраиваясь. — Без чепца неудобно, — Катенька попыталась спихнуть с плеча тяжелую голову. — Жаль, — Карл зевнул и все-таки лег на подушку рядом. От него привычно пахло разгоряченным телом, вином, немного мылом и чем-то терпким, что Катенька затруднилась определить. — Как там графиня? — Забудь о ней, — велел Карл, но рассказывать о событиях на балу не спешил, заставляя Катеньку сгорать от любопытства. — Как ты думаешь, когда я смогу понести? — она решила сменить тему, раз не хочет говорить — не надо. Найдутся добрые люди, просветят. Карл напрягся. Она сразу почувствовала эту перемену: вон он расслабленный и довольный жизнью, готовящийся отойти ко сну, и тут же стал как натянутая струна. Молчание стало напряженным, почти враждебным — так казалось Катеньке. Она отодвинулась и села. Подтянула колени к груди, отчего ночная рубашка натянулась, очерчивая все, что скрывалось под ней. Стало тоскливо. Что опять не так? — Прости, — Карл закрыл лицо рукой, — прости, я плохой муж. Я грешник, я испорчен… Не могу… — Да что чушь ты мелешь?! — Катенька замолотила кулачками по его груди, давая выход гневу и отчаянию. Боль помогла немного прийти в себя. — В невинности своей ты не понимаешь, что я бессилен с тобой, а потому не могу зачать ребенка. — Со мной? — С женщиной, наверное. После первой жены стало еще хуже, — отстраненно произнес Карл. — Она высмеивала попытки разделить с ней ложе. Вот если бы Людвиг мог понести, — он нервно хохотнул над очевидной глупостью своих слов, — при нем я молодец. Боже, что я несу?! Катарина, не слушай меня, я пьян, пьян… Прости меня, прости. Я не заслуживаю твоей доброты. — Спи уже, горе, — пробормотала Катенька и легла рядом, погладила по щеке. — Прости, прости, — бессвязно шептал Карл, проигрывая битву со сном. Катенька же лежала с открытыми глазами и смотрела, как над водной гладью поднимается солнце. Будет новый день. Подготовка к балу закончена, и муж снова стал совершенно свободен, ему больше нет необходимости проводить с женой время. Это она заложница в этом доме, а он птица вольная. Оставалось надеяться, что местные дамы после вчерашнего захотят продолжить знакомство хотя бы из чистого любопытства. Какое-никакое общество и развлечение. Стало жалко себя. Вязкое какое-то чувство безысходности наваливалось постепенно, стирая краски жизни. Даже солнце сегодня было не таким ярким, а зелень потускнела, будто покрылась пылью. И замок, прекрасный, величественный замок показался всего лишь тюрьмой. Часов в семь ввалилась Марта, и Катенька решила вставать. — А что, господин фон Лассен у нас еще или уехал? — Не могу знать, ваша светлость, — Марта усердно затягивала корсет. — Закончишь меня одевать, поди узнай. И вели завтрак подавать на двоих, если здесь. Герцог нынче долго проспит, угомонился только утром. Марта быстро кивнула и улыбнулась. Катеньке показалось, что она как-то по-своему поняла ее слова, но сообразить, что именно подумала служанка, так и не смогла. Людвиг хотел уехать пораньше, но проспал. Карл на радостях стал совершенно несносен и неосторожен. С такими украшениями на шее и распухшими посиневшими губами не стоило бы показываться на людях — зеркало напротив кровати было безжалостно. От прибежавшей служанки пришлось прятаться под простыней и отговариваться от приглашения на завтрак нездоровьем. Не лучший выход, но предстать в таком виде перед ангелом Катариной невозможно, только он не учел, что у ангелов очень доброе сердце и потребность помогать ближнему. — Людвиг, что случилось? — она вбежала в комнату не постучавшись, когда он, чертыхаясь, пытался приладить шейный платок, чтобы тот получше закрывал следы страсти Карла. — Все хорошо, — Людвиг опустил глаза, сгорая от стыда: закрываться или отворачиваться уже поздно. — О-о, — протянула Катенька и тоже покраснела. — Ваша светлость, позвольте мне уехать. — Людвиг, не мучай меня хоть ты! Опять за свое, выдумал тоже: «светлость». Разговор есть. Важный. — Катен`ка? — Уже лучше, — она храбро посмотрела Людвигу в глаза и стиснула руки перед грудью, — только обещай, что ответишь на вопрос? — Такое вступление пугает, но хорошо. Отвечу. Обещаю. — С тобой ведь Карл не страдает от мужского бессилия? — Боже мой, женщина, что я должен, по-твоему, сказать?! — Да или нет! — Нет! — Что «нет»?! — Не страдает! Могла бы не спрашивать, — Людвиг обвел рукой лицо и усмехнулся. — Я уже боюсь дальнейшего разговора. — Хорошо. Людвиг закатил глаза: — Хорошо, что боюсь? — Не сбивай меня! — Катенька погрозила пальцем.. — Хорошо. Продолжай, — Людвиг заметно нервничал. — Карлу нужен ребенок, которого он не может зачать, потому что с женой ничего не получается, но при этом с, — Катенька запнулась, — с тобой, как ты говоришь, все в порядке. Если бы ты как-то помог Карлу… — Поверить не могу, что мы обсуждаем это! И как я могу ему помочь? Прийти в вашу спальню и помочь твоему супругу обрести мужскую силу? — В спальню? — Катенька задумалась. — Если это поможет, то почему бы и нет. — Ты сошла с ума! И Карл никогда не согласится. — Ему нужен наследник. И ты сделаешь все возможное, чтобы он появился. Я знаю, ты сможешь ему все так объяснить, что… — Я?! — Ну не я же! Кто заварил кашу? Вот и расхлебывай! У тебя есть Карл, у него есть ты. Дайте мне хотя бы ребенка, — голос дрогнул, но она гордо задрала подбородок, отчаянно желая не разреветься. Людвиг рухнул на кровать и закрыл лицо руками. Женские слезы опасное оружие. — И знаешь еще что, — услышал он, — дай-ка я у тебя одежду заберу, а то сбежишь еще. — Не сбегу, — глухо отозвался Людвиг, удивляясь, как в одном человеке сочеталась истинно женская сущность с совершенно мужской практичностью, — даю слово. — Я тогда скажу, что ты расхворался, и велю не беспокоить. Сама ухаживать буду, травками лечить. — Ты умеешь? — Людвиг с готовностью ухватился за предлог немного отвлечься. — У бабки вечно висели пучки сушеных трав. Зверобой полезный, липовый цвет опять же. Только твои метки и без травок пройдут. Ложись, я за завтраком схожу. Людвиг какое-то время сидел, раскачиваясь, на краю кровати, и не представлял себе ни того, как начнет разговор с Карлом, ни того, что последует после, если тот согласится.