Мир - игра.

Пошли проулком на запад, а после свернули налево, в поля, и засеменили гуськом вдоль живых изгородей, мимо межевых рощиц, в тихой ночной мгле. Плащи у нас были темные, шли мы невидимками, будто все трое надели волшебные кольца. Когда три хоббита идут тишком да молчком – за ними нелегко уследить. Даже осторожные полевые зверюшки едва замечали бесшумных путников. Ручей к западу от Норгорда перешли по лавам в одну досточку. Извилистая черная ручьистая лента с обеих сторон обросла густым ольшаником: ветки тянулись к воде. Еще миля-другая на юг – и мы перебежали большую дорогу от Брендидуимского моста. Оказались в Укролье и, свернув на юго-восток, потрусили к Зеленым Холмам. Тропинка взметнулась в гору, мы оглянулись и увидели далеко позади мягкое мерцанье огней Норгорда, рассеянных по ласковой Ручьевой долине. Вскоре оно пропало за спусками и подъемами; вот уже и Приречье с его мутно-серым прудом. Дальний отсвет окон крайнего домика в последний раз просквозил деревья. Я на потеху ребятне обернулся и помахал родному дому. – Почем знать, увижу ли я еще когда-нибудь нашу долину, – заговорщическим голосом, тихо проговорил я. После трехчасового пути решили было все-таки отдохнуть. Стояла ясная, прохладная, звездная ночь, но дымчатые клочья тумана всползали на холмы из низменных луговин и от глубинных ручейков, – всползали и оседали. Облетевшие березки, покачиваясь над головами юных хоббитов, тонкой черной сетью веточек застилали бледное небо. Мы наскоро поужинали не по-хоббитски скромно и двинулись дальше. Вскоре мы набрели на узкую дорогу, извивавшуюся вверх-вниз по холмам, серевшую вдали во мраке: дорогу к Лесному Чертогу и к Заводям, к Зайгордному парому. Она уводила далеко в сторону от главного пути Ручьевой долины и, забегая на Зеленые Холмы, вела в Лесной Угол, в глухомань Восточного удела. Потом мы угодили в овражину между высокими деревьями, по-ночному шелестевшими сохнущими листьями. Темень была непроглядная. Сначала мы разговаривали, тихо напевали песенки, благо услышать их было уже некому. Затем шагали молча, и Пин начал отставать. Наконец перед крутым подъемом он остановился и зевнул. – Ох, спать хочется, – сказал он, – того и гляди, упаду и засну. А вы что, на ходу спать будете? Время-то какое: к полночи близко. – А я-то думал, ты любитель ночных прогулок, – пошутил я, пусть и сам еле держался на своих двоих даже со своей выносливостью, – Ну ладно, торопиться нам пока особенно некуда. Мерри нас ждет не раньше чем послезавтра, и у нас есть денек-другой в запасе. Вот сейчас подыщем местечко и заночуем. – Дует с запада, – заметил Сэм. – Обойдемте-ка этот холм, сударь, там наверняка найдется укрытное и уютное местечко. Там вроде бы и елового сухостоя порядочно. Сэм исходил окрестности Норгорда миль на двадцать, но дальше земля для него кончалась. Возле самой вершины пологого лесистого холма мы выбрели на ельник, свернули с тропинки в смолистую темень, наломали сухого лапника, насобирали шишек и разожгли костер. Веселое пламя заплясало у корней столетней ели: хоббиты пригрелись и начали клевать носами. Каждый по-своему устроился между корнями, укутался плащом и одеялом и тут же крепко уснул. Дозорного не оставили: даже я ничего не опасался – мы ведь были в Хоббитании! Костер стал грудой пепла, и кой-какие звери явились поглядеть на спящих. Лис, который случайно пробегал мимо, замер и принюхался. Настало тусклое, сырое утро. Я проснулся первым и, охая, щупал спину, чуть не насквозь продырявленную еловым корнем, а шея и вовсе не ворочалась. Ну и прогулочка! Что бы мне было спокойно поехать? А на моих любимых перинах спят теперь Лякошель-Торбинсы! Им бы на еловых корнях поспать. Я потянулся и взял себя в руки. – Хоббиты, подъем! – прокричал я, – Смотрите, что за утро! – А что за утро? – спросил Пин, одним глазом выглядывая из-под одеяла. – Сэм! Завтрак чтоб был готов к полдесятого! Умывальную воду разогрел? Сэм вскочил, как встрепанный, и мутно огляделся. – Нет, сударь, не разогрел, сударь! – выговорил он спросонья. Нет, такие цирковые фокусы не пройдут со мной, я сорвал с Пина одеяло, пихнул его ногой раз-другой и ушел на опушку. На восточном краю неба красный солнечный диск показался над волнистым покровом тумана. Деревья в червонно-золотом осеннем убранстве, казалось, уплывали в туманное море. Внизу слева дорога круто уходила в овраг и там исчезала. Когда я вернулся, Сэм с Пином уже развели костер. – Воду! – заорал Пин. – Где вода? – Я воду в карманах не ношу, – сказал я часть правды, ведь в рюкзаке моем есть любые явства на вкус и цвет, вот только приключения не начались, да и Пину будет полезно сходить за водичкой. – А мы думали, ты пошел за водой, – огорчился Пин, раскладывая еду и расставляя кружки. – Хоть теперь-то сходи. – Вместе с тобой, – сказал я. – И фляжки тоже не мешает прихватить. Под горой шумел ручей. Мы наполнили фляжки и походный котелок под струей водопадика с уступа серого камня в хоббитский рост. Вода была ледяная; мы умывались, пыхтя и отфыркиваясь. Не спеша позавтракали, старательно упаковали мешки и снялись в одиннадцатом часу; день выдался ясный, и солнце пригревало все горячее. Спустились напрямик, перешли ручей, клокотавший в трубе под дорожной насыпью, а там опять вверх-вниз по склонам, и так от холма к холму; наши мешки с плащами, одеялами, флягами, съестным припасом и прочей поклажей, казалось, тяжелели с каждым шагом. Скоро мы притомились и запарились, а дорога все петляла, вползала на холмы и снова ныряла вниз, но потом обернулась плавным спуском в широкую долину. Перед нами простерлось редколесье, сливавшееся вдалеке с бурой стеною деревьев. Вот он, Лесной Угол, а за ним и река Брендидуим. Ох как еще далеко; а дорога вилась и вилась нескончаемой бечевой. – Дорога уходит вдаль, – сказал Пин. – Ну и пускай уходит, а я пока дальше идти не согласен. И вообще давно пора обедать. Он уселся на обочине и устало поглядел на восток, где за бескрайним знойным маревом текла знакомая река, возле которой он жил, сколько себя помнил. Сэм стоял рядом. Его круглые глаза были широко распахнуты – он-то попал невесть куда, в незнаемые края. – А эльфы живут в этом лесу? – спросил он. – Ни про каких эльфов слыхом не слыхивал, – отрезал Пин. Я скромно молчал и тоже глядел на дорогу, уводившую на восток: глядел, точно в первый раз ее увидел. Вдруг я произнес громко и раздельно, ни к кому не обращаясь: В поход, беспечный пешеход, Уйду, избыв печаль, — Спешит дорога от ворот В заманчивую даль, Свивая тысячи путей В один, бурливый, как река, Хотя, куда мне плыть по ней, Не знаю я пока! – Смахивает на вирши старины Бильбо, – сказал Пин. – Или это ты сам сочинил в его духе? Не очень-то ободряет. – Даже не знаю, сам или не сам, – отозвался я, – Пришло на язык так, будто сочинилось; но, может, мне это просто памятно с очень давних пор. А на Бильбо и правда очень похоже, особенно на Бильбо в последние годы, перед его уходом. Он часто повторял, что на свете всего одна Дорога, что она как большая река: истоки ее у каждой двери и любая тропка – ее проток. «Знаешь, Фродо, как опасно выходить из дверей, – бывало, говорил он. – Ступишь на дорогу – и сразу хватайся за ноги, а то живо окажешься там, куда ворон костей не заносил. Вот видишь тропку? Так это она самая ведет через Лихолесье к Одинокой горе, а оттуда прямиком в тартарары». Это он приговаривал после всякой дальней прогулки про тропку от крыльца Торбы-на-Круче. – А я так скажу: часок-другой эта вот дорога меня никуда не уведет, – заключил Пин, высвобождаясь из лямок. За ним выпростались и мы с Семом – и тоже прилегли к обочине, мешки под головы, ногами на дорогу. Отдохнули, хорошенько пообедали, потом опять как следует отдохнули. Солнце клонилось к западу, разливая предвечерний свет, когда хоббиты спускались с холма. Покамест они не встретили ни одной живой души – в Лесной Угол мало кто ездил, да и зачем? Три путника брели по заросшей дороге час или два; но вдруг я остановился и прислушался. Дорога, вдоволь напетлявшись, шла теперь прямо, прорезая травяные заросли; там и сям высились купы деревьев, предвестников близкого леса. – Нас вроде догоняет лошадь, не то пони, – сказал я. Только что был поворот, а за поворотом не видно, но от топота копыт, нарушавшего тишину, было не по себе. — Может, Гэндальф? – предположил я, но тотчас почувствовал, что нет, не Гэндальф, и мне вдруг захотелось укрыться от этого всадника, кто бы он ни был. – Чепуха, конечно, – сказал я, как бы извиняясь, – а все-таки не надо, чтоб нас видели на дороге, ну их всех. А если это Гэндальф, – с усмешкой прибавил тут, – то мы ему устроим встречу, чтоб впредь не опаздывал. Ну-ка, раз-два-три, разбегайся и смотри! Сэм и Пин, отбежав налево, исчезли в ложбинке неподалеку от обочины. Я помедлил: любопытство или какое-то другое чувство мешало мне спрятаться. Стук копыт приближался. Я едва успел юркнуть в густую траву за деревом у дороги и выставил голову поверх толстого корня. Из-за поворота показался черный конь, не хоббитским пони чета; а на нем – высокий всадник, ссутуленный в седле. Из-под широкого черного плаща виднелись только стремена да сапоги с длинными шпорами. Лицо его скрывал капюшон. Уровень сокрыт вопросами, что вызывало очередной неосознанный наплыв страха перед всадником: справится с ним в случае, если отыщет хоббитов не представлялось возможным. Конь поравнялся с деревом, за которым лежал я, и замер. Недвижим был и всадник: он словно прислушивался. Сиплое сопенье донеслось до моего слуха, и голова всадника повернулась направо, потом налево. Казалось, он ловил нюхом какой-то чуть слышный запах. Может так оно и было. Внезапный и безрассудный ужас охватил меня: меня видно, меня сейчас найдут… и неожиданно мне вспомнилось Кольцо. Я не смел вздохнуть, боялся пошевелиться; но Кольцо вдруг стало единственной надеждой, и рука сама вызвала из рюкзака колечко. Только надеть, надеть его, и все в порядке, и мы в безопасности. Гэндальф не велел, нам надо опасаться этого божественного воздействия, вспомнился страх перед ним. да ладно! Бильбо надевал же Кольцо, и ничего. «Я ведь у себя, я в Хоббитании», – подумалось мне, и рука коснулась цепочки, но такого желания одевать волшебную вещь не было, и я скинул в рюкзак кольцо. В этот миг всадник выпрямился и тронул поводья. Конь неуверенно переступил, шагнул вперед и пошел ровной иноходью. Я подполз к обочине и глядел всаднику вслед, пока тот не исчез в сумеречной дали. Далеко-далеко черный конь свернул направо, в придорожную рощицу. – Что-то это странновато, чтоб не сказать: страшновато, – пробормотал я, направляясь к своим спутникам. Пин и Сэм лежали в траве пластом и ничего не видели; я рассказал им про непонятного всадника. – Не знаю уж почему, но я был уверен, что он меня ищет и вынюхивает. И как-то мне очень не хотелось ему попасться. Странно все это: в Хоббитании никогда таких не бывало. – Какое вообще до нас дело Большому Народу? – проворчал Пин. – И чего это он сюда приперся? Чего ему здесь надо? – Да тут люди бывают, – сказал я, – Кажется, в Южном уделе случилась какая-то передряга с бестолковыми Громадинами. Но про этаких всадников разговору не было. Не знаю, откуда он взялся. – Прошу прощенья, – вмешался вдруг Сэм. – Я знаю, откуда. Из Норгорда этот черный всадник, ежели только он здесь один-единственный. И знаю даже, куда он путь держит. – То есть как? – сурово спросил я, метнув на Сэма изумленный взгляд. Хоть и знал ровно столько же. – Знаешь – и не сказал? – Да я только сейчас вспомнил, простите, сударь, великодушно. Оно ведь как было: я давеча к моему старику с ключами, а он мне и говорит: «Вот тебе раз, – говорит, – а я-то, дурак, думал, что ты уехал с господином Фродо нынче поутру. Тут, понимаешь, приставал один: куда, говорит, делся Торбинс из Торбы-на-Круче? А куда ему деться, уехал, и все тут. Я и послал его в Кроличью Балку, но он мне, понимаешь ли, здорово не понравился. Уехал, говорю, уехал, господин Торбинс и обратно не будет. Так он на меня, представляешь, зашипел, ровно змей». – «А он из каких был-то?» – это я у отца спрашиваю. «Да кто его знает, – говорит, – только уж точно не хоббит. Высокий такой и черный, наклонился надо мной и сопит. Небось дальний, из Большого Народа. Выговор такой шепелявый». Особо-то мне было некогда отца расспрашивать, вы же меня ждали; ну а потом позабыл вам сказать. Да и старик мой подслеповат, а этот когда подъехал, уже стемнело. Отец ведь все вроде правильно сказал, а что я не вспомнил, так подумаешь, чего особенного, правда, сударь? – Да старик-то, что с него взять? – отозвался я. Хотя мысли мои были отнюдь не о нем, зло, что в Мордоре проснулось, стало активно искать меня, да еще и таки отыскало. – Я и сам слышал, как он говорил с чужаком, который про меня расспрашивал; даже собрался было пойти узнать у него, в чем дело. Жаль, не пошел, и досадно, что ты мне раньше не сказал. Нам бы надо поосторожнее. – А может, это вовсе и не тот всадник, – вмешался Пин. – Вышли мы тайком, шли без шума, не мог он нас выследить. – А сопел да вынюхивал, как и тот, – сказал Сэм. – И тоже весь черный. – Зря мы Гэндальфа не дождались, – пробормотал я. – А может, и не зря, трудно сказать. – Так ты про всадника-то про этого что-нибудь знаешь? Или просто догадки строишь? – спросил у меня Пин, расслышавший мое бормотание. – Ничего я толком не знаю, а гадать боюсь, – задумчиво ответил тут я. – Ну, твое дело, милый родственничек! Пожалуйста, держи про себя свои секреты, только дальше-то как будем? Я бы не прочь передохнуть-поужинать, но лучше возьмем-ка ноги в руки. А то мне что-то не по себе от ваших россказней про нюхающих всадников. – Да, нам лучше не задерживаться, – показал зачатки разума я. – И давайте не по дороге, а то вдруг этот всадник вернется или другой объявится. Прибавим шагу: до Заячьих Холмов еще идти да идти. Длинные тени деревьев протянулись по траве, провожая снова пустившихся в путь хоббитов. Теперь мы держались сажен за десять от дороги и шли очень и очень скрытно. Не так-то это было легко: дерновина, кочки, неровная почва, да и деревья то и дело скоплялись в перелески. Между тем алое закатное солнце потускнело у нас за спиной прежде, чем мы прошли многомильную, прямую, как струна, дорогу, стремившуюся к лесу. Она вдруг круто свернула влево, в Йельские Низины, к дальним Заводям; по правую сторону синела могучая дубрава без конца и края, в которую углублялась извилистая дорожка, ведущая в Лесной Чертог. – Туда и пойдем, – сказал я. Невдалеке от перепутья мы набрели на огромное дуплистое дерево, еще живое, поросшее пучками тоненьких веточек вокруг темных ран от давно обломившихся сучьев; в дупло можно было залезть через широкую щель, невидимую с дороги. Мы и залезли, уселись на палой листве и гнилых щепках. Отдохнули и перекусили за тихой беседой, время от времени настораживая уши. Когда мы снова выбрались на дорожку, уже смеркалось. Западный ветерок, вздыхая, перебирал ветви. Листья перешептывались. Дорогу нашу мягко и медленно поглотил сумрак. На угрюмом востоке высоко над деревьями засветилась звезда. Мы шли рядышком, нога в ногу, чтоб не падать духом. Зажглись другие звезды, крупные и яркие, хоббиты перестали беспокоиться и больше не прислушивались к цокоту копыт. Мы даже замурлыкали, по хоббитскому обыкновению: хоббиты мурлычут, возвращаясь домой ночью. Обычно мы мурлычим-напеваем приглашение к ужину или постельную песню; но в этот раз хоббиты затянули походную песню (конечно же, приглашающую, кроме всего прочего, к ужину и спатеньки). Слова сочинил Бильбо Торбинс, а напев был древнее здешних гор, и обучил меня ему, в свое время гуляя с Бильбо по Ручьевой долине и беседуя о Приключениях. Слова такие: Еще не выстыл сонный дом, Еще камин пылает в нем, А мы торопимся уйти И, может, встретим на пути Невиданные никогда Селенья, горы, города. Пусть травы дремлют до утра — Нам на рассвете в путь пора! Зовут на отдых вечера — Не зазовут: не та пора! Поляна, холм, усадьба, сад Безмолвно ускользнут назад: Нам только б на часок прилечь, И дальше в путь, до новых встреч! Быть может, нас в походе ждет Подземный путь, волшебный взлет — Сегодня мимо мы пройдем, Но завтра снова их найдем, Чтоб облететь весь мир земной Вдогон за солнцем и луной! Наш дом уснул, но мир не ждет — Зовет дорога нас вперед: Пока не выцвела луна, Нам тьма ночная не страшна! Но мир уснул, и ждет нас дом, Вернемся и камин зажжем: Туман, и мгла, и мрак, и ночь Уходят прочь, уходят прочь!.. Светло, и ужин на столе — Заслуженный уют в тепле. И кончилась песня. – Приют в дупле! Приют в дупле! – переиначил Пин. – Тише! – сказал я. Ночная прогулка обостряла природные инстинкты и будила страхи, хотя поводов бояться было предостаточно: если эти всадники нашли меня в Хоббитании, то им не составит труда прочесать лес за лесом, опушку за опушкой и отыскать нас. – Как будто снова стук копыт. Все трое замерли, словно тени. По долине раскатывался цокот, пока еще дальний, но все ближе – с подветренной стороны. Мы юркнули поглубже в густую тень угрюмых деревьев. – Убегать не будем, – выдал я. – Нас не видно, а я хочу поглядеть: неужели еще один? Цокот приближался. Прятаться как следует было уже некогда, и Сэм с Пином схоронились за огромным пнем, а я залег неподалеку от тропки. Светло-серой полосой прорезала она лесной сумрак. Наверху вызвездило, но луны не было. Копыта стихли. Я увидел черный промельк между деревьями – и обе тени, словно кто-то вел лошадь, слились с темнотой. Потом черная фигура возникла там, где мы сошли с тропки, в том самом месте. Тень заколыхалась, и я расслышал тихое внимательное сопение, а потом тень словно бы осела и поползла ко мне. Я опять подумал, что надо надеть Кольцо. И, будто повинуясь чьему-то велению, не понимая, что делаю, сжал голову руками. Стояла страшная тишина; но вдруг раздалась звонкая песня и зазвучал легкий смех. Чистые голоса, словно веселые колокольчики, всколыхнули прохладный ночной воздух. Черная тень поднялась, попятилась и, слившись с тенью лошади, утонула в сумраке по ту сторону тропки. Я перевел дыхание. Здравый разум подавлял желание доставать кольцо, но вот какая-то сила давила на него. – Эльфы! – воскликнул Сэм, хрипло, как спросонья. – Эльфы, сударь! – Он бы так и кинулся на голоса, но Фродо с Пином удержали его. – Да, эльфы, – сказал я. – Это ведь Лесной Угол – они здесь почти каждый год проходят весной и осенью. Вот уж кстати! Вы же ничего не видели, а Черный Всадник спешился и пополз прямо к нам; и дополз бы, если б не их песня. Она его спугнула. – Ну а к эльфам-то – идем или не идем? – заторопил Сэм. Про всадника он уже и думать забыл. – Слышишь ведь, они сами к нам идут, – сказал я. – Надо только подождать. Пение приближалось. Один ясный голос пел звонче всех остальных. Слова были дивные, древние, один я понимал их, да и то с трудом. Но вслушиваться было и не надо: напев подсказывал слова. Я разобрал их так: Зарница всенощной зари За дальними морями, Надеждой вечною гори Над нашими горами! О Элберет! Гилтониэль! Надежды свет далекий! От наших сумрачных земель Поклон тебе глубокий! Ты злую мглу превозмогла На черном небосклоне И звезды ясные зажгла В своей ночной короне. Гилтониэль! О Элберет! Сиянье в синем храме! Мы помним твой предвечный свет За дальними морями! И кончилась песня. – Это же заморские эльфы. Песня про Элберет! – изумился я. – Редко они забредают к нам в Хоббитанию, их и в Средиземье-то почти что нет! Очень странно! Хоббиты сидели неподалеку от дорожки и ждали. Скоро появились эльфы. Звездным светом мерцали их глаза, в тихом сиянии струились волосы; серебристая тропа возникала у них под ногами. Прошли они молча, и только последний эльф обернулся, посмотрел на хоббитов и рассмеялся. – Неужели Фродо? – звонко воскликнул он. – Поздновато! Заблудились, что ли? – Он позвал остальных, и эльфы обступили сидящих. – Чудеса, да и только! – сказали они. – Трое хоббитов ночью в лесу! Такого не бывало со времен Бильбо! Что случилось? – Ничего не случилось, о Дивный Народ, – сказал я, старательно подбирая слова, – просто нам с вами оказалось по пути. Я люблю гулять при звездах и был бы рад составить вам компанию. – Вот уж без вас обойдемся, нудный народ хоббиты! – рассмеялись они. – Откуда вы знаете, что нам по пути – ведь путь наш вам неизвестен! – А вы откуда знаете, кто я такой? – спросил в ответ Фродо. – Тут и знать нечего, – отвечали они. – Мы много раз видели тебя с Бильбо. Это ты нас не видел. – Куда вы идете и кто ваш предводитель? – спросил я. – Я, Гаральд, – отвечал эльф, который первым заметил хоббитов. – Гаральд из колена Славуров. Мы изгнанники, наша родня давным-давно отплыла, и Море ждет нас. Есть еще, правда, наши в Раздоле. Впрочем, расскажи-ка лучше про себя, Фродо. С тобой ведь что-то неладно? – О всезнающий народ, – вмешался Пин. – Скажите нам, кто такие Черные Всадники? – Черные Всадники? – тихо откликнулись они. – А что вам до Черных Всадников? – Ехали за нами двое… или один, может быть, – сказал Пин, – вот как раз отстал, когда вы явились. Эльфы ответили не сразу; они посовещались на своем языке, потом Гаральд обернулся к хоббитам. – Мы пока подождем об этом говорить, – сказал он. – А вы и правда идите-ка с нами. У нас это не в обычае, но уж ладно, идите. С нами и переночуете. – Дивный, дивный народ! Я и надеяться не смел! – сказал Пин, а Сэм, тот просто онемел от радости. Только вот не поняли они чтоли, что поступили так эльфы не из чистого хоббитолюбия. – Спасибо тебе, о Гаральд из колена Славуров, – сказал я и поклонился. – Элен сейла люменн оменнтиэльво – звезда осияла нашу встречу, – прибавил я на древнеэльфийском языке. – Ого, друзья! – смеясь, предостерег своих Гаральд. – Вслух не секретничайте: с нами знаток Древнего Наречия. Бильбо-то оказался прекрасным учителем! Привет тебе, о друг эльфов! – сказал он, поклонившись Фродо. – Мы рады, что нам по пути. Пойдем, но иди в середине, чтобы не отстать и не заблудиться: впереди долгая дорога. – Долгая? А вы куда? – снова спросил я. – В самую глушь за Лесным Чертогом. Идти далеко, но там отдохнешь, и завтрашний путь твой станет короче. Шли они молча и мелькали, как тени, ибо эльфы ходят еще бесшумнее хоббитов. Пин стал было задремывать и спотыкаться, но рядом шел эльф, держал его под руку и не давал упасть. А Сэм шагал рядом со мной и шел как во сне – страшноватом, но восхитительном. Сам я не особо напрягался, идя наравне с эльфами. Ноги не уставали, а так вовремя подвершнувшиеся эльфы сделали двойную работу за меня: отогнали всадников и стимулировали ленивых хоббитов. Лес по обе стороны густел и густел: смыкающиеся деревья были моложе, а стволы у них – толще; потом тропа углубилась в лощину, справа и слева нависли заросли орешника. Наконец эльфы свернули в самую чащу, где вдруг словно чудом открылась узкая зеленая просека; теснее и теснее смыкались высокие стены деревьев – но вдруг расступились, и впереди простерся ровный луг, матово-серый в ночном свете. С трех сторон окружал его лес; а с востока он обрывался крутым склоном, и могучие древесные кроны вздымались к ногам откуда-то снизу. Эльфы уселись на траве и завели негромкий разговор между собой; хоббитов они словно бы перестали замечать. А те дремали, укутавшись в плащи и одеяла, лишь я поглядывал на звезды и слушал эльфов. Ночь надвинулась; дальние деревенские огоньки в долине погасли. Пин крепко уснул, улегшись щекой на кочку. Высоко на востоке зажглась Звездная Сеть, Реммират; пронизывая туман, разгорелся, как пламенный рубин, Боргиль. Потом вдруг, словно по волшебству, небо разъяснилось, а из-за окраины мира блеснул Небесный Меченосец Мэнальвагор в сверкающем поясе. Эльфы встретили его звонкой песней, и где-то неподалеку вспыхнуло ярко-алое пламя костра. – Что же вы? – позвали хоббитов эльфы. – Идемте! Настал час беседы и веселья. Пин сел, протер глаза и зябко поежился. – Добро пожаловать, друзья! Костер горит, и ужин ждет, – сказал эльф, склонившись к сонному Пину. Зеленый луг уходил в лес и становился лесным чертогом, крышей которому служили ветви деревьев. Мощные стволы выстроились колоннадой. Посредине чертога полыхал костер, а с ветвей сияли серебряные и золотые фонари. Эльфы сидели вокруг огня на траве или на круглых чурбачках. Верней, одни сидели, другие раздавали кубки и разливали вино, а третьи разносили яства. – Угощение скудно, – извинились они перед хоббитами, – мы ведь не у себя дома, это походная стоянка. Вот будете у нас, тогда примем по-настоящему. – Да я даже в день рождения вкуснее не угощал, – сказал я, удивляясь их словам. Пин потом не слишком помнил, что он пил и ел: он больше глядел на ясные лица эльфов и слушал их голоса, разные и по-разному дивные; и казалось ему, что он видит чудесный сон. Он только помнил, что давали хлеб: белый и такой вкусный, будто ты изнемогал от голода, а тебе протянули пышный ломоть; потом он выпил кубок чего-то чистого, как из родника, и золотистого, словно летний вечер. А Сэм и словами не мог описать, что там было, и вообще никак не мог изобразить, хотя помнил эту радость до конца дней своих. Он, конечно, сказал одному эльфу: – Ну, сударь, будь у меня в саду такие яблоки, вот тогда я был бы садовник! Правда, чего там яблоки: вот пели вы, так это да! Я пил, ел и разговаривал, не без труда подбирая слова, еле-еле понимал по-эльфийски и вслушивался изо всех сил. Мне было приятно, что я мог хотя бы поблагодарить тех, кто мне прислуживал, на их родном языке. А они улыбались и радовались: «Ай да хоббит!» Потом Пин уснул, и его осторожно уложили на мягкое травяное ложе между корнями деревьев. Сэм встряхивал головой и не желал покидать хозяина. Пин уже видел седьмой сон, а Сэм все сидел у моих ног: крепился, крепился – и наконец прикорнул. Зато я еще долго не спал: у меня был разговор с Гаральдом. О былом и нынешнем говорили мы, и я долго расспрашивал его про последние события за пределами Хоббитании, и если тут рассказывать об этом, не хватит и полугода: у эльфов что не слово, то новая легенда и новая сказка. Наконец я задал вопрос, который давно был у меня на языке: – А скажи, Гаральд, ты с тех пор видел Бильбо? – Видел, – улыбнулся Гаральд. – Даже дважды. На этом самом месте он с нами прощался. А другой раз – далеко отсюда. Где – он не сказал, а я не стал спрашивать. – Поговорим о тебе, Фродо, – предложил Гаральд. – Кое-что я про тебя уже знаю: и по лицу догадался, и вопросы твои недаром. Ты покидаешь Хоббитанию в тяжком сомнении: за свое ли дело взялся и удастся ли тебе его довершить? Так? – Так, – подтвердил я. – Только я думал, что про мои дела знает один Гэндальф да вот еще Сэм. – Я поглядел на Сэма – тот мирно посапывал. – От эльфов тайны к Врагу не просачиваются, – сказал Гаральд. – К Врагу? – выпытывал я. – Ты, стало быть, знаешь, почему я навсегда ухожу из Хоббитании? – Я знаю, что Враг гонится за тобою по пятам, – отвечал Гаральд, – а почему – этого не знаю. Но помни, Фродо: опасность впереди и позади, угроза отовсюду. – Ты про Всадников? Я так и подумал, что они от Врага. А кто они такие? – Тебе Гэндальф про них ничего не говорил? – Про них – нет, ничего. – Тогда и не надо – ведь страх обессиливает. По-моему, ты вышел в последний час; надеюсь, что не опоздал. Не медли и не оглядывайся: уходи из Хоббитании как можно скорее. – Твои намеки и недомолвки пугают больше, чем разговор напрямик, – сказал я, и правда, про врага сказал, про всадников сказал, а как уничтожить или извести их: это вы сами подумайте. – Я знал, что впереди опасности; но думал, что хотя бы нашу Хоббитанию мы минуем без всяких злоключений. – Хоббитания не ваша, – возразил Гаральд. – Жили в ней до вас, будут жить и после, когда хоббиты станут сказкой. Вы же не сами по себе живете, а если и отгородились от мира, то мир-то от вас не отгораживался! – Видимо, так; да только всегда у нас было мирно, спокойно и уютно. А теперь-то что делать? Я решил потихоньку пробраться в Забрендию, а оттуда в Раздол. И вот выследили; как же мне быть? – Иди, куда собрался. Мужества у тебя, по-моему, хватит. А мудрый совет – это уж дело Гэндальфа. Я ведь не знаю, почему ты собрался в путь и зачем нужен Врагу. Ну а Гэндальф, наверно, знает – да и не только это. Ты ведь с ним увидишься? – Надеюсь… Я ждал его до последней минуты: он должен был прийти самое позднее два дня назад – и не пришел. Как ты думаешь, что могло случиться? Может, подождать его? Гаральд помрачнел и задумался. – Дурные вести, – проговорил он наконец. – Гэндальф никогда не запаздывает. Есть, однако же, присловье: в дела мудрецов носа не суй – голову потеряешь. Раз у тебя был с ним такой уговор, то сам уж решай, ждать его или нет. – Есть и другое присловье, – заметил весело я. – Говорят: у эльфа и ветра не спрашивай совета: оба скажут в ответ – что да, то и нет. – Так у вас говорят? – рассмеялся Гаральд. – И зря: всякий совет к разуму хорош, а любой путь может обернуться бедою. Потому-то мы на ветер советов не бросаем. А за тебя мне трудновато выбирать: ты же о своих делах молчишь. Ну, все же рискну, дружбы ради. Иди скорее; если Гэндальф не объявится, обязательно подыщи себе другого спутника – один не ходи. Присмотрись к друзьям и выбери самого надежного. Да не забудь поблагодарить меня за совет – я даю его неохотно. У эльфов свои заботы и свои печали, совсем иные, чем у прочих. Редко скрещиваются наши пути; но нынче скрестились они, конечно, недаром, а может статься, и не в последний раз. Впрочем, об этом лучше помолчим: боюсь сказать лишнее. – Я тебе, разумеется, очень благодарен, – отозвался я, – но про Черных Всадников ты мне все-таки зря не объяснил. По-твоему выходит, мне еще долго быть без Гэндальфа, а я толком не понимаю, кто они такие. – Что тут понимать? Ты знай просто, что это подручные Врага! – сказал Гаральд. – Беги от них! Ни слова с ними! Они – смерть! И не выспрашивай ты у меня, ибо сам про них узнаешь со временем, увы, куда больше, чем знаю я. Да хранит тебя Элберет, о Фродо, сын Дрого! Теперь понятно стало. Если враг – божественная сущность, то эти всадники, как минимум полубожественные. Хоть что-то стало на свои места. И что делать мне со своим первым уровнем. Вон, даже у Сема 12. – Я и правда, пожалуй, посплю, – пробормотал я. Эльф отвел меня к травяному ложу рядом с Пином; я вытянулся и тут же уснул как убитый.