Мир - игра.

Я проснулся на удивление свежим и бодрым. Я лежал под густой сенью склоненных почти до земли тяжелых ветвей; на постели из душистой травы и папоротника было мягко и уютно. Солнце просвечивало сквозь трепетную, еще зеленую листву. Я потянулся и проворно выпрыгнул из своего живого шалаша. Сэм сидел на траве у лесной опушки. Пин разглядывал небо и соображал погоду. Эльфы ушли. – Фрукты, питье и хлеб они нам оставили, – сказал Пин. – Давай завтракай. Хлеб еще совсем свежий. Я бы и без тебя все слопал, да Сэм прямо изо рта рвет. Я уселся возле Сэма и принялся за еду. – Ну и как же мы сегодня? – поинтересовался Пин. – В Забрендию, да поживее, – отвечал я, упихивая за обе щеки. – А Всадников – побоку? – весело спросил Пин, к моему неудовольствию. При утреннем солнце Черные Всадники стали казаться Пину просто страшной сказкой, безобидной нелепицей. – Вряд ли так уж побоку, – сухо сказал я, – Хорошо бы вот до реки добраться, чтоб они не заметили. – Ну а Гаральд тебе про них что-нибудь объяснил? – Так, кое-что, намеками да загадками, – уклонился я. – Ты спросил, почему они нюхают? – Мы в подробности не входили, – отвечал я с набитым ртом. Все-таки выпытать у Гаральда хоть что-то оказалось трудным делом. – А надо было. По-моему, это самое главное. – Ежели так, то Гаральд бы тебе слова лишнего не сказал, – отрезал я. – И вообще, оставь ты меня в покое! Я, может, не хочу болтать за едой! Я, может, подумать хочу! – Это за едой-то? – удивился Пин. – Много надумаешь! – Он встал и пошел поразмяться. А я и вправду думал: что утро яркое, даже чересчур яркое, в самый раз для погони. И о словах Гаральда… Но мои невеселые думы разогнал звонкий галдеж Пина. Он бегал по опушке и радостно голосил. «Нет, зачем же им! – решил про себя я. – Одно дело – позвать их с собой через Хоббитанию – ешь себе и пей, веселая прогулка. А на чужбину, голодать и мучиться – нет, не возьму я их, даже если и захотят. Мне оставлено, я и в ответе. Сэма и того нельзя…» Я посмотрел на Сэма Скромби и встретил его взгляд. – Ты что, Сэм? – спросил я. – Что смотришь? Я ведь ухожу из Хоббитании, далеко ухожу. И в Балке-то, пожалуй, ни дня не задержусь! – Ну что ж, сударь! – А ты со мной, что ли? – Конечно. – Опасное это дело, Сэм. Очень опасное. Вернуться живым почти и надежды нет. – Тогда уж и я с вами не вернусь, сударь, чего там, – сказал Сэм. – Они мне: «Ты смотри, его не бросай!» А я им и говорю: как же, сейчас брошу, дожидайтесь. Да я с ним хоть на Луну отправлюсь, и пусть только эти, как их, Черные Всадники встанут поперек, будут иметь дело со Скромби, не обрадуются. А они в смех. – Да кто они, ты о ком говоришь? – Они-то? Эльфы, конечно. Ночью был разговор – всё-то они про вас знают: куда, зачем да почему. Ну, я спорить и не стал. Ох, сударь, что за народ! Ну и ну! – Да, народ дивный, – согласился тут я. – Ну вот ты на них теперь поглядел – понравились они тебе? – Да как сказать, сударь, – задумчиво отвечал Сэм. – Я-то что, мне они и по рассказам нравились. Ну все-таки гадал: какие они будут? А они не такие – с тем и возьми. Древние – а притом совсем юные, веселые и вроде бы печальные – поди-ка разберись. Я изумленно поглядел на Сэма, будто и в нем ждал странных перемен. Говорил не тот Сэм Скромби, которого я знал, – а с виду тот самый, только что лицо необычно задумчивое. – Так зачем же тебе уходить из Хоббитании, раз ты их повидал? – спросил я. – Да понимаете, сударь, с этой ночи я какой-то другой. Знаю ведь – путь долгий, ведет в темноту… а назад нельзя. Эльфы, драконы, горы – это все, конечно, здорово… да мне-то не за этим надо с вами идти. Тут штука-то в чем? Я ведь обязательно вам пригожусь – и не здесь, не в Хоббитании… если вы понимаете, про что я толкую. – Нет, не понимаю, Сэм. Но Гэндальф, кажется, выбрал мне хорошего спутника. Ладно, пойдем пока вместе. Я молча покончил с завтраком. Потом встал, огляделся и позвал Пина. Тот прибежал немедля. – Пора выходить, – объявил я. – Заспались мы, а путь неблизкий. – Это ты заспался, – сказал Пин. – Я-то давно проснулся; мы только и ждали, пока ты кончишь есть да размышлять. – Вот и кончил. Нам надо как можно скорей к Зайгордному парому. Только не по дороге, а напрямик. – Напрямик – это лететь надо, – отозвался Пин. – Пешком пути нет. – Найдем, – сказал я, – проберемся. Паром к востоку от Лесного Чертога, а дорога забирает влево – вон там, видите? Обходит Болотище с севера и со стороны Заводей выводит на плотину. Но это же сколько миль! Если пройдем прямо – срежем на четверть. – Дольше едешь – дальше будешь, – возразил Пин. – Местность трудная: болота, бездорожье – уж кто-кто, а я-то знаю. А если ты насчет Черных Всадников, то с ними разницы нет – что на дороге, что в лесу или в поле. – В лесу и в поле легче спрятаться, – возразил я. – Ждут нас на дороге, а в стороне, глядишь, и разыскивать не будут. – Ладно! – согласился Пин. – Пойдем прыгать по кочкам: ты впереди, мы за тобой. Только жалко все-таки. Могли бы успеть до закрытия в «Золотой шесток», там расчудесное пиво, лучшее в здешних местах. Давно я его не пробовал. – Тогда и спорить не о чем! – решил я. – Дольше едешь – дальше будешь, а в кабаке и вовсе застрянешь. Ишь ты, нацелился на «Золотой шесток». Нет, нам бы успеть до заката в Балку. А ты что думаешь, Сэм? – Я-то что, я как вы скажете, – вздохнул Сэм, подумав о лучшем в Хоббитании пиве. – Стало быть, договорились, пошли в болото и колючки! – заключил Пин. Жарко было почти как вчера; облака с запада сулили грозу. Мы спустились по крутому травянистому склону и нырнули в заросли. Надо было оставить Лесной Чертог по левую руку и наискось пробраться через лес на восточной стороне холма, потом выйти на равнину. А уж там – напрямик к парому, благо препятствий нет никаких, кроме канав да изгородей. Я рассчитал, что идти по прямой миль восемнадцать, не больше. Вблизи заросли оказались куда гуще, чем виделись издалека. Никакой тропы не было; пробирались наобум. Вышли к речке, на глинистый обрыв, поросший колючим кустарником. Речка преграждала путь: чтобы перейти через нее, надо было измызгаться, исцарапаться и вымокнуть. – Для начала неплохо! – с мрачной ухмылкой заметил Пин. Сэм поглядел назад – в просвет кустарника еще виден был зеленый гребень лесного холма. – Смотрите! – шепнул он, схватив меня за руку. Мы обернулись и увидели на гребне черного коня, а рядом – черную ссутуленную фигуру. Назад пути не было. Я первым съехал вниз по глине, к прибрежным кустам, показав пример хоббитам. – Вот так! – сказал я Пину. – Что ты, что я – мы оба правы. Напрямик, может, и не ближе; но хороши бы мы были, если б задержались на дороге. У тебя лисьи уши, Сэм, крадется кто-нибудь за нами? Мы замерли и затаили дыхание: погони было не слышно. – Такой спуск лошадь не одолеет, – объявил Сэм. – Но этот гад, видать, знает, что мы тут спустились. Давайте-ка поторопимся! Поторопишься тут, как же, – с тяжелыми, громоздкими мешками за спиной сквозь колючую чащобу терновника и ежевики. Лесной гребень заслонял нас от ветра, и стояла затхлая духота. Выбравшись наконец на открытое место, мы пропотели хоть отжимай, еле передвигали ноги, а расцарапаны были, как разрисованы, и вдобавок потеряли направление. На равнине речка прибралась, сровняла с землей высокие берега и сделалась широкой и мелкой, сворачивая к Болотищу и большой реке. – Здравствуйте, так это же Плавенка! – запоздало удивился Пин. – Если мы все-таки пойдем, как надумали, то надо ее сейчас же перейти и сильно податься вправо. Уровень навыка скрытность повышен. Скрытность. Уровень 12. Вы можете спрятаться даже от ментов с собаками. Шанс остаться незамеченным 1,2% Такая способность появилась у меня за время нашего путешествия. Нельзя сказать, что совершенно-таки бесполезная. Вот только не понятно, от какого такого нуля отсчитываются эти проценты. Может речь идет про встречу на улице лоб-в-лоб. Кто знает? Перешли по мелководью и, спотыкаясь, затрусили по распахнувшейся равнине, огибая камыши. Потом нас снова окружили деревья: высокий дубняк вперемешку с вязами и ясенем. Ровно стало идти, под ноги хоть и не смотри, но уж очень смыкались деревья, впереди ничего не разберешь. Ветер взметал палую листву, нависшее черное небо брызнуло дождем. Потом ветер улегся, и обрушился ливень. Мы торопились что было мочи, прыгали с кочки на кочку, увязали в грудах прошлогодней листвы, а дождь никак не унимался. Шли молча, то и дело озираясь и поглядывая по сторонам. Примерно через полчаса Пин сказал: – Мы, пожалуй, слишком вправо забрали, к югу: давно бы должны были выйти в поле. Знаю я этот лес, он в ширину не больше мили, а мы чего-то все идем и идем. – Нет уж, больше не будем петлять, – сказал я, – а то совсем заплутаемся. Идем – и ладно. Боюсь я выходить на открытое место. Минуло еще полчаса. Сквозь рваные тучи проглянуло солнце, и дождь поутих. Было за полдень, а голод не тетка. Мы устроились под развесистым вязом; пожелтевшая листва его еще не осыпалась, и у корней было совсем сухо. Эльфы наполнили наши фляги давешним бледно-золотистым напитком, свежим, чистым, медвяным. Вскоре мы уже смеялись над моросившим дождем, а заодно и над Черными Всадниками. Идти-то оставалось всего ничего. Я привалился спиной к стволу и закрыл глаза. Напряжение за день сказывалось на мне. Сэм с Пином, сидя возле, вполголоса завели: А ну – развею тишину, Спою, как пели в старину, Пусть ветер воет на луну И меркнет небосвод. Пусть ветер воет, ливень льет, Я все равно пойду вперед, А чтоб укрыться от невзгод, Во флягу загляну. – А ну! Во флягу загляну! – чуть громче пропели они – и осеклись. Я вскочил на ноги. С ветром донесся протяжный вой, цепенящий, злобный и унылый. Он перекатывался из дола в дол, наливаясь холодною хищной яростью, и, как тупой бурав, сверлил уши. Они слушали, словно бы оледенев; а вою, не успел он прерваться, ответило дальнее завывание, такое же яростное и жуткое. Потом настала мертвая тишина. – Странный какой крик, правда? – сказал Пин деланно бодрым, но слегка дрожащим голосом. – Птица, наверно; правда, не слышал я у нас в Хоббитании таких птиц. – Не зверь и не птица, – возразил я. – Один позвал, другой ответил – и даже слова были в этом кличе, только жуткие и непонятные. На чужом языке. Обсуждать не стали. На уме у всех были Черные Всадники, а про них лучше помалкивать, это мы уже поняли. Идти – опасно, прятаться – еще опаснее, но куда же денешься, если надо как-то пробраться к парому – да поскорее, чтобы засветло. Мы вскинули мешки на плечи и припустились вперед торопливой трусцой. Вскоре лес кончился; дальше раскинулись луга. Видно, мы и правда слишком забрали к югу: за равниной, далеко влево, смутно виднелась Косая Гора по ту сторону Брендидуима. Крадучись выбрались мы из-под деревьев и побежали лугом. Поначалу без лесного прикрытия было страшновато. Далеко позади возвышалось лесистое всхолмье, где мы завтракали. Я оглядывался: не виден ли там – крохотной черною точкой – недвижный Всадник, и даже повысил наблюдательность, а Всадника не было, и то хорошо. Солнце прожгло облака и опускалось за дальние холмы, яркими закатными вспышками озаряя равнину. Страх отпустил, но тоскливая неуверенность росла. Однако земля была уже не дикая: покосы, пажити. Потом потянулись изгороди с воротами, возделанные поля, оросительные протоки. Все было знакомо, надежно и мирно: обыкновенная Хоббитания. Путники, что ни шаг, успокаивались. Да и река была уже близко, а Черные Всадники остались где-то позади – лесными призраками. Краем большого, заботливо ухоженного брюквенного поля мы подошли к ровному частоколу. За широкой калиткой пролегла прямая колея; невдалеке виднелась рощица, за нею – усадьба. Пин остановился. – Знаю я, чья это усадьба! – воскликнул он. – Это же хутор Бирюка! – Из огня да в полымя! – сказал я, отпрянув, будто ненароком оказался у драконьего логова. Сэм и Пин изумленно уставились на меня. – А чем тебе не по душе старый Бирюк? – удивился Пин. – Всем Брендизайкам он добрый друг. Бродяг не любит, псы у него злющие – ну так ведь и места какие, чуть ли не граница. Тут, знаешь, не зевай. – Это все равно, – сказал я и смущенно рассмеялся. – Да вот боюсь я Бирюка с его собаками – по старой памяти боюсь. Мальчишкой я к нему, бывало, лазил за грибами – и частенько попадался. А в последний раз он отлупил меня как следует, взял за шиворот и показал собакам. «Видите этого злыдня? – говорит. – Как он к нам снова пожалует, ешьте его с потрохами, я разрешаю. А пока – ну-ка, проводите». И они шли за мной до самого парома, представляете? У меня душа в пятках трепыхалась, хотя собаки знали, что делали: шли за мной, рычали, но не трогали, раз не велено. Пин захохотал. – Ну вот и разберетесь, – сказал он. – Ты же тут вроде жить собрался. Бирюк – мужик что надо, ежели к нему за грибами не лазить. Пойдем-ка от калитки напрямую, чтобы видно было, что мы не какие-нибудь бродяги. А встретим его, слово за мной. С Мерри они приятели, да и я с ним всегда ладил как нельзя лучше. Мы шли гуськом вдоль колеи; вскоре показались тростниковые крыши усадьбы и приусадебных строений. Прочный, ладный кирпичный дом был обнесен высокой крепкою оградой с дубовыми воротами. Из-за ворот раздался звонкий, дружный лай, потом окрик: – Клык! Волк! Хват! Ко мне! Мы с Сэмом замерли, а Пин сделал еще несколько шагов. Ворота приоткрылись, и три громадных пса кинулись к нам с буйным лаем. На Пина они и внимания не обратили. Двое бросились к Сэму: прижали его к забору и обнюхивали. Третий, огромный и по виду самый свирепый, стал передо мной, глухо рыча. Душа ушла в пятки, и уровень пса показывал, что откусит тот мне головешеньку и не поперхнется. Из ворот вышел толстый, коренастый и краснолицый хоббит. – Здрасьте! Привет! А позвольте узнать, кто вы такие и чего вам тут надо? – спросил он. – Привет и вам, господин Бирюк! – сказал Пин. Тот пригляделся. – Ба, да это никак Пин – господин Перегрин Крол, я хотел сказать! – Бирюк широко ухмыльнулся. – Давненько я вас не видел. Ну, вам повезло, что мы старые знакомые. Я как раз собирался спустить собак. Бродят тут всякие, а сегодня особенно. Ох, близковато к реке, – сказал он, покачав головой. – А этот и вообще невесть откуда пожаловал, чудо-юдо какое-то. Другой раз нипочем его не пропущу. Костьми лягу. – Это вы о ком? – спросил Пин. – Да он вам навстречу поехал. Как же вы разминулись? – удивился Бирюк. – Я же говорю – чудище, и вопросы чудные… Да вы бы зашли в дом, поговорим толком. Я как раз и пива наварил. Ему, видно, хотелось порассказать о пришельце не спеша и подробно. – А собаки? – спросил Фродо. – Собаки вас не тронут, коли я им не велю, – рассмеялся хозяин. – Эй, Клык! Хват! К ноге! – позвал он. – К ноге, Волк! – Это господин Фродо Торбинс, – представил Пин. – Вы его, поди, не помните, но он, было время, здесь жил. При имени «Торбинс» Бирюк изумленно и пристально поглядел на Фродо. Тот подумал было, что припомнились ворованные грибы и что на него сейчас спустят собак. Но хозяин взял его под руку. – Ну и дела, – сказал он. – Это же надо, а? О хоббите речь, а хоббит навстречь! Заходите, заходите! Есть разговор. Все расселись у широкого камина. Хозяйка принесла пиво в корчаге и разлила по четырем кружкам. Пиво было – вкуснее некуда, так что Пин даже застыдился своих слов про «Золотой шесток». Сэм прихлебывал осторожно: мало ли чего наварят в здешних местах. И хозяина его здесь обидели – давно, правда, а все-таки. Поговорили о погоде, об урожае (вообще-то не хуже обычного), потом Бирюк грохнул кружкой по столу и оглядел гостей. – Ну, господин Перегрин, – спросил он, – откуда идете, куда путь держите? Ежели ко мне, то чуть-чуть стороной не обошли. – К вам, да не совсем, – отвечал Пин. – Правду сказать, коли уж вы все равно догадались, так мы к вам невзначай угодили. Заблудились в лесу по пути к парому. – Торопились, так лучше бы дорогой, – заметил хозяин. – Хотя не в этом дело. Вы, господин Перегрин, ладно уж, гуляйте у меня туда-сюда невозбранно. И вы тоже, господин Торбинс… Хотя насчет грибов-то вы как? Все так же? – Он загоготал. – Да, вот видите, помню, помню мальчонку Фродо Торбинса. Ох и разбойник же был! Фамилию-то вашу я, правда, забыл – да мне напомнили. Сегодняшний, он, думаете, о чем выспрашивал? Они ждали, сдерживая нетерпение. – Да-а, – неторопливо и с удовольствием сказал Бирюк, – подъехал на вороном к воротам – не заперты были – и в двери суется. Черный, весь в черном, лица не видать, словно боится, что узнаю. Я думаю: «Ишь ты какой! Чего приперся-то к нам в Хоббитанию?» Граница рядом, разные шастают; таких, правда, отродясь не видывал. Выхожу к нему. «Ну, – говорю, – здрасьте, в чем дело? Это вы не туда заехали, давайте-ка обратно на дорогу». Что-то он мне не понравился; тоже и Хват – выбежал, понюхал, хвост поджал и скулит. А тот, черный, сидит не шелохнется. «Я издалека, – говорит, глухо, будто без голоса, и кажет на запад, через мою, стало быть, землю. – Торбинс здесь?» А сам шипит, сопит и клонится на меня. Клонится, а лица-то нет – дырка под башлыком, и все; меня аж дрожь пробрала. Ну, дрожь дрожью, а чего он лезет, куда не просят? «Давай-давай отсюда! – говорю. – Какие тебе здесь Торбинсы! Не туда заехал. Торбинсы, они в Норгорде живут, заворачивай обратно, только не по моей земле, – говорю, – а дорогой».«Торбинса там нет, – шепчет, а шепот у него с присвистом. – Торбинс сюда поехал. Он здесь, близко. Скажешь, когда он появится, – золота привезу». «Вези, вези, – говорю, – только не мне. Убирайся-ка подобру-поздорову, а то, смотри, собак спущу». Он зашипел, вроде как в насмешку, и на меня конем. Я еле успел отскочить, а он дал шпоры, выбрался на дорогу, и поминай как звали… Ну а вам-то куда надо? Я глядел в огонь и думал: как же теперь до парома-то? – Не знаю, что вам и сказать, – замялся я. – Не знаешь – послушай, чего тебе скажут, – посоветовал Бирюк. – Эх, господин Фродо, господин Фродо, и чего вас понесло в Норгорд? Дурной там народ! – (Сэм заерзал на стуле и сурово поглядел на Бирюка.) – Вот и всегда-то вы так – нет бы сначала рассудить да посоветоваться. Услышал я, помню, что вы отбились от прямой родни, от Брендизайков, и пристали к троюродному деду, – ну, говорю, добра не жди. Старый Бильбо кашу заварил, а расхлебывать вам. Он богатства-то, поди, не трудами праведными в дальних краях раздобыл. А теперь и нашлись такие тамошние, которым очень стало интересно: чьи это драгоценности зарыты у него в Норгорде? Я смолчал: сварливый Бирюк угодил в самую точку. – Так-то вот, господин Фродо, – продолжал тот. – Хорошо хоть, у вас ума хватило вернуться в родные края. Послушайте-ка доброго совета: вернулись – и живите себе тихо-мирно, с чужаками не якшайтесь. У вас и здесь друзей хватит, верно говорю. А коли тот черный снова заявится, я уж с ним разберусь – хотите, скажу, что вы навсегда уехали из Хоббитании, а то и вовсе померли. Да они и не за вами небось охотятся, а за господином Бильбо – незачем вам было фамилию-то менять! – Пожалуй, что и так, – согласился я, не отрывая глаз от огня. Бирюк задумчиво глянул в мою сторону. – Вы, я вижу, своей головой жить хотите, – заметил он. – И то сказать: пора уж. Да и про этого черного вы, поди, больше моего знаете, вряд ли я вас очень-то удивил. Знаете – и ладно, держите про себя, я не любопытный. А на душе у вас, видать, неспокойно. Думаете, как бы по-тихому добраться до парома, так? – Думаю, – признался Фродо. – Только думать тут нечего, надо идти, и будь что будет. Спасибо вам за доброту вашу! Я ведь вас и ваших собак, не поверите, тридцать лет побаивался. Сдуру, конечно: был бы у меня надежный друг. Эх, жалко мне от вас уходить. Ну, может, еще наведаюсь, тогда и посидим. – Милости просим, – сказал Бирюк. – А пока вот чего. Время к закату, нам пора ужинать, мы ведь ложимся и встаем вместе с солнцем. Может, поужинаете у нас? – Большое спасибо, – отозвался Фродо. – Только боюсь, медлить нам нельзя. Уж и так еле-еле к ночи доберемся до переправы. – Та-та-та, ух, спешка, слова сказать не дадут. А я о чем: поужинаем, у меня есть крытая повозка, вот я вас и довезу. Оно и быстрее будет, и надежнее, а то мало ли что. Это меняло дело, и мы согласились – к великому облегчению своих спутников. Солнце почти скрылось за холмами, сумерки густели. Явились двое сыновей и три дочери Бирюка; громадный стол накрыли мгновенно, еды хватило бы на добрую дюжину гостей. Принесли свечи, разожгли камин. Пива было сколько угодно; главное блюдо, тушеные грибы с ветчиной, подобрали дочиста. Собаки лежали у огня и обгладывали кости. После ужина Бирюк и его сыновья ушли с фонарями готовить повозку. Когда гости вышли, на дворе было совсем темно. Они уложили мешки и пристроились сами. Бирюк хлопнул вожжами по бокам двух откормленных пони. Жена его стояла в освещенных дверях. – Ты сам-то поосторожней! – крикнула она. – С чужими не задирайся, довезешь – и прямо домой. – Ладно, – сказал он, и повозка выехала за ворота. Ночь была тихая, совсем безветренная, но прохладная. Ехали медленно, без фонаря; до плотины – по дороге, а там – насыпью. У перепутья Бирюк слез, поглядел туда-сюда – темнота непроглядная, и ни звука. Речной туман клубился над запрудой и расползался по полям. – Ишь, темень, – сказал Бирюк. – Ну, обратно-то я фонарь зажгу, а сейчас так. До парома было больше пяти миль. Хоббиты сидели, плотно укутавшись в плащи; слышен был только скрип колес да перестук копыт. Мне казалось, что повозка не едет, а едва ползет. Пин клевал носом; Сэм настороженно глядел в туман. Наконец справа смутно забелелись два высоких столба – поворот к парому. Бирюк натянул вожжи; повозка приостановилась на повороте и съехала под гору. Снова миг тишины… а потом все услышали тот самый звук, который боялись услышать, – клацанье копыт. Оно приближалось от реки. Бирюк соскочил с передка, обхватил лошадиные шеи, чтобы пони не фыркали, и уставился в туманный мрак. Крепь-крап, крепь-крап – хрупали копыта, и этот звук гулко отдавался в тихом вечернем воздухе. – Вы лучше спрячьтесь, сударь, – торопливо посоветовал мне Сэм. – Лягте на дно повозки и накройтесь там ветошью, а мы уж этого Всадника как-нибудь спровадим. – Он выпрыгнул из повозки и встал рядом с Бирюком. Всадники так всадники – только пусть сначала его затопчут. Крап-кроп, крап-кроп. Сейчас наедет. – Эй, там! – хрипло крикнул Бирюк. Клацанье копыт стихло. За несколько шагов проступили очертания всадника в плаще. – Ну-ка, стоп! – приказал Бирюк. Он швырнул вожжи Сэму и шагнул вперед. – Стой где стоишь! Чего тебе надо, куда едешь? – Я за господином Торбинсом. Вам такой не попадался? – глухо спросил чей-то голос, очень знакомый… Ну конечно же – Мерри Брендизайк. Из-под плаща показался фонарь и осветил изумленное лицо Бирюка. – Господин Мерри! – воскликнул он. – Он самый. А вы думали кто? – спросил Мерри, появляясь из тумана и встряхивая поводьями. Страх сразу пропал: перед ними был всего-навсего хоббит верхом на пони, по уши укутанный в шарф. Я выпрыгнул к нему из повозки. – Нашлись, пропащие! – весело сказал Мерри. – А я уж думал, вы где-нибудь застряли, к ужину не поспеете. Да тут еще туман поднялся. Ну, я и поехал осматривать овраги, а то ведь свалитесь – кто вас вызволит? И вот бывает же – разминулись. А вы-то где их нашли, господин Бирюк? На плаву в утином пруду? – Да они просто шли не путем, – объяснил тот. – Я чуть было на них собак не спустил; погодите, сами вам расскажут. А теперь, значит, извините, господин Мерри, господин Фродо и прочие, мне домой надо. Жена ведь, сами понимаете, а ночь-то вон какая темная. Он подал повозку назад и развернул ее. – Всем, стало быть, доброй ночи, – сказал он. – Надо же, денек выдался, рассказать – не поверят. Ладно, все хорошо, что хорошо кончается, – вам-то еще, конечно, добираться… да и мне тоже; ну, поглядим. Он зажег фонари и выпрямился во весь рост. А потом вдруг достал огромную корзину из-под сиденья. – Чуть не забыл, – добавил он. – Тут вот от жены кое-что, может, пригодится – с особым приветом господину Торбинсу! Мы проводили глазами тусклые фонари, быстро канувшие в глухую ночь. Неожиданно для всех я рассмеялся: учуял из плотно закрытой корзины сытный запах жареных грибов.