Хамелеон

      Ничего не происходило. Всё, что могло случиться, уже случилось, и теперь Джон был предоставлен самому себе. Расплатившись за покупки, он водрузил бумажный пакет на предплечье и вдруг задержал взгляд на немолодом кассире за стойкой — от того слабо, но всё же уловимо пахло пивным хмелем. Недельная щетина, нечёсаные волосы и грязный воротник рубашки вокруг тощей шеи завершали этот неважный образ. Но Джону ли кого-то судить? Его взгляд медленно переместился к холодильнику с пивными банками… Он смотрел на них так пристально и долго, что кассир издал усталый вздох:       — Будешь брать?       Джон непонимающе моргнул и, опомнившись, покачал головой.       — Ты же слюной исходишь, парень. Не корчи из себя героя… Сколько уже держишься?       — Долго. — Джон поправил пакет в руках. Выждав паузу, кивнул на прощанье.       Стоило переступить порог супермаркета, и он оказался в поле зрения помощницы шерифа — та как раз парковалась у бордюра. Заметив его, она помахала рукой, ну и как не ответить тем же? Высокая, но вполне миловидная, она была слишком симпатична ему… чтобы он мог её игнорировать.       — На что угодно готова спорить, ты ждал здесь меня.       Обычно она приезжала обедать именно в это время. Правда, иногда времени поесть не находилось, но, как правило, в óкруге было тихо и спокойно. Потому-то по помощнице шерифа Морган можно было сверять часы.       — Да я просто поесть купить пришёл…       Сближение с полицейской округа Брустер — затея, мягко говоря, паршивая, но Джон готов был принять риск. Однажды Морган заявилась к ним в церковь… С дробовиком. А после они вдвоём отмывали кровь с пола и скамьи. Конечно же, она начала расспрашивать его о всяком. Кто, откуда и зачем… Вопросов было так много, что Джон едва успевал отвечать. Но слово за слово, и разговор вдруг перестал напоминать сухой допрос.       Она была похожа на Хойт. Нет… На самом деле не была. Она оказалась весёлой и слишком смешливой: палец покажи — начнёт хохотать. Да и во внешности её не было знакомых черт. Но, в отличие от многих в этом городе, с ней Джон почувствовал себя легко. Как с Хойт когда-то.       — Не ври, раз не умеешь. — Морган уже открыла дверь. — Жди здесь. Если Чак опять бухой, я по-быстрому наору на него, куплю чего-нибудь перекусить и вернусь.       Вопреки ожиданиям вернулась она вместе с кассиром — заломила ему руки за спину и вывела. Потом заставила закрыть магазин и скрепила запястья Чака наручниками. Проходя мимо Джона, глянула ему в лицо:       — Послал меня на хрен. Наверное, раз в пятидесятый. Пятьдесят первого решила не дожидаться.       Кассир уже не возмущался, спокойно дал усадить себя в машину с таким видом, будто телохранитель открыл перед ним дверь лимузина. Джон слабо улыбнулся.       Прежде чем закрыть дверь, Морган на пару секунд склонилась к задержанному.       — Устным предупреждением уже не отделаешься…       — Иди на хер. — парировал тот.       Она прихлопнула дверь и иронично развела руками.       — Мне придётся его отвезти.       — За что? — поинтересовался Джон. — Посыл на хрен — не преступление.       — Ещё про свободу слова мне напомни. Это не за слова. Это за действия. Он знает, за какие.       — Надеюсь, у тебя не будет из-за этого проблем.       — Не тебе за это переживать… — Морган притихла, потом заговорила опять: — Хочешь, приходи вечером в офис. Когда закончится моя смена.       Через несколько минут машина плавно тронулась с места. Джон поправил пакет, посмотрел «Доджу» вслед. До вечера ещё надо дожить, а туда, где он будет коротать эти часы, возвращаться совсем не хотелось. В приюте при церкви было лучше. Он не мог оставаться там вечно, но там, по крайней мере, никто не требовал от него постоянного внимания. И никто не ждал того, чего он всё равно не сможет дать…       По совету отца Грейди один из прихожан дал Джону работу. Неофициальную, понятное дело. Попроси о таком кто-нибудь другой, и можно не сомневаться — любой отказал бы. Но этот не отказал… Нет, не смог отказать священнику. И Джон благодарен им обоим.       Всё это выглядело таким странным. Изо дня в день таким нормальным. Прошло уже много времени, а он никак не может привыкнуть к нормальному. Ничего не происходило. Вообще. Днём он занимался своими делами, а ночью ему снились кошмары — вот что осталось неизменным. Почти каждую ночь Джон просыпался от давящей на грудь тревоги, принимал лекарство и снова пытался заснуть. Иногда получалось, но чаще — нет. Иногда ему снился Кларк. Он хотел бы, чтобы сны с Кларком приносили облегчение, но кошмары во сне и наяву — та часть его, которую он уже не сможет отделить. Они лишь отступят на время, а потом вернутся обратно. Снова и снова.       Но даже это давно стало нормальным.       Джон толкнул дверь и, поддавшись, та тихонько скрипнула. Ступил на белый от штукатурки паркет — уже который день он делал в этом доме ремонт, и почти любая нагрузка выматывала его. С самого утра он чувствовал себя разбитым. Но точно ли виной всему нагрузка? Быстро утомляться Джон начал ещё раньше, а головные боли — как и плохие сны — стали неотъемлемой частью его самого. Кто угодно посоветовал бы обратиться к врачу, вот только он не мог. Дело было не столько в деньгах, и не столько в страховке, — это казалось рискованнее, чем сближаться с полицейской. Чем сближаться с целым офисом шерифа.       Морган уже начала что-то замечать. Во всяком случае, про его прошлую жизнь она стала спрашивать больше. Как бы невзначай, как бы поддерживая беседу. Он не должен был подпускать её близко, и всё же…       Священник не заставлял его посещать церковь, но Джон делал это — скорее, из вежливости и благодарности. А ещё затем, чтобы скоротать время, которого стало слишком много. Служба в тот день затянулась, он стоял у боковой стены и иногда поглядывал на одноярусное паникадило, — прикреплённое к стене, оно опустилось на цепи почти до уровня его головы. Признаться честно, он думал о своём, поэтому в первые мгновения не распознал за спиной характерного грохота. Вернее, не смог среагировать на него вовремя и развернулся лишь тогда, когда услышал крики.       Этот визг вынудил его поморщиться и всколыхнул не так давно унявшуюся боль. Джон потянулся к цепочке на стене машинально — снял её с крюка и незаметно переложил светильник в другую руку. Он знал, что́ увидит, развернувшись, — уже слышал сигналы машин офиса шерифа. Копы загнали кого-то прямо в церковь. Кто-то выстрелил в воздух и заставил всех остальных укрыться за скамьями.       На ногах остались только Джон и отец Грейди, пытавшийся говорить с преступниками. Джон наблюдал за тщетными попытками священника, за двумя вооружёнными людьми, почему-то обделившими его должным вниманием. Зря, на самом деле, — пока они огрызались, принуждая Грейди лечь на пол, Джон расправлял за спиной цепь. А когда обратились напрямую к нему, он уже был готов. Резкий взмах, захлёстывающий — как кнутом — удар, и цепь со светильником на конце обмотало вокруг шеи ближайшего преступника. Следующий рывок — и мужчину поволокло прямо к Джону. Ружьё мужчина выронил моментально — не вырони, и Джон убил бы его, просто сломав гортань. Он мог убить его множеством способов, в конце концов, самое быстрое из того, что он мог сделать, — проломить паникадилом висок. Если хочешь кого-то убить, действуй проще, — поэтому пришлось всё усложнить. И мужчина не задохнулся, а только потерял сознание.       Подтащив к себе первого, Джон прикрылся его телом и отвлёк второго строго на себя. Взывать к его инстинкту самосохранения было бесполезно, поэтому все крики преступника Джон пропускал мимо ушей. Он надеялся лишь на то, что ему хватит смекалки и везения так же просто обезвредить и второго… Но, очевидно, он думал слишком долго — не прошло и нескольких секунд, как раздался выстрел и второй горластый мужчина ничком рухнул вниз. Его новая знакомая — помощница шерифа — вот уж кто точно ничего не усложнял. Потом Джон сказал копам, что была прямая угроза его жизни, поэтому у помощницы шерифа Эми Морган не оставалось другого выбора. Она сделала пару предупреждений, не дождалась реакции и завалила ублюдка в спину.       Вот только никаких предупреждений Джон не слышал. Он находился к Морган ближе всех, но не слышал ни звука. Остальные могли не услышать из-за шока и криков, но не он. Камеры на помощнице шерифа тоже не оказалось, объяснение этому она придумывала уже сама. Видимо, придумала. Пара месяцев административного отпуска — самое страшное наказание, которое её ожидало. А потом Морган вернулась на работу и даже сходила на исповедь к тому самому священнику… На лицо Грейди ещё надо было посмотреть — когда по полу его церкви растеклась лужа крови.       Сперва кровь счищала только Морган — священник ей не помогал, — затем к её стараниям подключился Джон и нарвался на шквал таких каверзных вопросов, от каких едва смог отбиться. Даже допрашивающие его копы не спрашивали о том, о чём спрашивала она. Пришлось вспомнить детство, рассказать, как и где он занимался восточными единоборствами, — для обычного человека его приём с цепью был более чем ненормален.       Морган несколько раз посмотрела его документы… Пустышку, не выдержавшую бы и самой простой проверки. Но тщательно его никто не проверял. Пока ещё не было причин. Джон до последнего надеялся, что таких причин не появится. Он вёл себя очень тихо, не сталкивался ни с врачами, ни с полицией, он вообще почти ни с кем не общался — лишь коротко отвечал на приветствия и обменивался ничего не значащими фразами. До некоторых пор отец Грейди был единственным человеком, которому он сказал больше, чем пару бессмысленных фраз.       Неизвестно, что Хойт наговорила агентам из АТФ, но те просто обязаны были объявить его и Кларка в розыск. Вначале это совершенно не беспокоило — Кларк не даст себя найти, а Джон и так собирался сдаться. Он-то собирался, однако случай вновь внёс свои поправки. Джон размышлял над тем, что именно сказать… Что сказать о том, где сейчас Кларк? Что сказать о Хойт? Своими неосторожными действиями он мог подставить выгораживающую его Хойт. Опять. Вот что его останавливало. Джон ждал слишком долго и, сам того не подозревая, дождался момента, когда всё начало решаться и без него…       Поэтому внимание Морган стало проблемой. Если в офисе шерифа ещё не поняли, с кем имеют дело, то нет никакой гарантии, что не поймут завтра или даже через час. Джон был готов уехать из города в любое время… И всё-таки не уезжал. Что-то держало его здесь, к тому же равнодушие и безразличие к происходящему притупляло его чувство опасности. Притупляло вообще все чувства. Какая разница, что случится завтра? Арестуют ли его? Найдёт ли его АТФ? Выдержат ли документы проверку? Всё это как будто не имело значения. Будто ничего в мире уже не имело значения, и он беспокоился о Кларке или Хойт, скорее, машинально. По привычке.       Порой, когда Джон забивал в стену гвоздь, вспышка памяти рисовала перед его глазами совсем другую картину: считая себя настоящим художником, Шейн втыкал своим жертвам гвозди в болевые точки нервов. Это доставляло им настоящую, чистую, адскую боль. Боль, от которой некоторые из них сходили с ума… Но не умирали. Шейн был очень аккуратен и не давал им умереть. Во всяком случае, сразу.       Когда Джон включал дрель, память тоже была слишком услужливой, и он переносился сквозь года, оказываясь там, куда совсем не хотел. Но если раньше это пугало, то теперь он просто пережидал все навязчивости, успокаивал колотящееся сердце и делал свою работу дальше. Вот и всё.       Ничего ни для кого не осталось, и его зацикленный мозг больше не мог напугать его страшными картинами. Даже когда Грейди угрожала опасность, Джон не боялся за него, ни за кого не боялся… Всего лишь действовал по привычке. Не больше.       И это разочаровывало ещё сильнее.       Так сильно, что тянуло напиться. Изо дня в день. В каком-то смысле общение с Морган стало для него спасением…       За спиной послышались шаги, и Джон неспешно развернулся.       В отличие от этой женщины, с Морган было приятно даже помолчать.       — Вернулся? — Услышал он.       Иногда Джон ловил себя на мысли, что кокетливые улыбки этой женщины раздражают его, но после он пресекал самого себя и даже успевал устыдиться. Прямо как сейчас…       Её зовут Сара Росс. Джон встретил её в церкви… Встретил раз, встретил второй, третий, встретил ещё десятки раз. А однажды Грейди сказал, что она вроде как о нём расспрашивает. Вроде как проявляет определённого рода интерес. Признаться, в ту минуту Джон был сильно удивлён. Чем он мог ей понравиться? За всё время он не сказал ей и пяти фраз, да и вообще, по словам того же Грейди, производил на окружающих довольно мрачное впечатление.       — Джон?..       Молчание затянулось и Джон поспешил ответить.       — Как видишь.       Джон Хейз — вот как теперь его зовут. В две тысячи семнадцатом году он пострадал от урагана Ирма, который обрушился на южное побережье Флориды и разнёс его дом. Поэтому на лбу у Джона заметный шрам, а на шее — след от трахеостомы. Поэтому мелкими шрамами и рубцами покрыта четверть его тела. Поэтому Джон оказался здесь — в глубинке Техаса. Поэтому воспользовался помощью священника. Поэтому он такой странный…       — Какое имя выберешь?       Документы настоящего Джона Хейза были похищены мародёрами, а после удачно проданы. У парня, который их перепродавал, оказалась целая пачка. Хейз младше Джона на четыре года, но тогда это не имело никакого значения. Джон нуждался в подходящем имени — созвучное с его настоящим, оно стало отсылкой к тем временам, когда он был ещё самим собой. Такой ход подсказал ему священник: знать не зная, Грейди практически создал легенду за него. Слушая его молчание, священник заполнял пробелы домыслами и буквально выстраивал его жизнь заново. Всё, что требовалось, — с чем-то соглашаться, что-то отрицать, а затем пытаться подстроиться под новую легенду.       С самого начала он представился Джоном, Джоном ему и надо было оставаться. С самого начала Грейди видел его шрамы, и когда заговорил про ураган, Джон пошёл по вытоптанной дорожке, которая и привела его к «Хейзу». Именно это позволило ему остаться в Алпайн. Нормальные люди не знают, где можно найти себе новую личность, и хоть нормальным его не назовёшь, Джон тоже этого не знал. Вначале.       Просто он знал, где и как узнать…       Теперь он сидит на пороховой бочке и смиренно ждёт, когда же наконец рванёт.       Прошло больше года — на взрыв нет и намёка. О Хойт он слышит почти каждый день в новостях, читает о ней статьи и иногда слушает радиоэфиры. Она не просто вернулась в Майами. Она вернулась в полицию Майами и была повышена до звания коммандера. Потому что участвовала в расследовании АТФ, ФБР, ЦРУ… Остальные объявлялись не так громко и часто. Но каждое федеральное бюро наверняка постаралось урвать себе кусок и потанцевать на костях их бывшей ЧВК.       Вот только ураган, который должен был иметь пятую — катастрофическую — категорию, выглядел таким лишь в начале. Чем дальше к Пентагону он продвигался, тем стремительнее терял свою силу. Почти все, кто был внизу, пошли в расход, но до верхов циклон не добрался. Правда была сглажена, заметена под ковёр и изменена. Пентагон свалил всё на каких-то мелких генералов и отбелил себя старательно и быстро. Их версию поддержали все федералы. Расследование достигло своего пика, так и не добравшись до тех, кто был наверху.       Но, возможно, их участь оказалась страшнее трибуналов. Возможно, Пентагон сам взялся за чистку рядов, и несколько пожилых начальников вдруг скоропостижно скончались. Якобы возраст взял своё — от инсульта никто не застрахован. От инсульта, инфаркта, от естественной смерти от старости у себя дома.       Собственно, на этом тоже всё.       — Ты можешь говорить мне больше пары предложений в день? — Выдернула его из раздумий Сара.       Решив, что разговор уже окончен, Джон в задумчивости вышел на крыльцо и даже не заметил того, что Сара пошла следом. Обернулся, смерил её безучастным взглядом.       — О чём ты хочешь поговорить?       После истории с документами денег почти не осталось, и Джон временно поселился у неё. Сара настаивала на том, чтобы он остался насовсем, но договорились они так: он заплатит тем, что покрасит в её доме стены, поменяет плитку в ванных комнатах, залатает крышу, а потом съедет.       Возможно, он использовал её. С самого начала стоило оборвать с ней все связи и не давать никаких ложных надежд. Тот предыдущий Джон Дориан поступил бы именно так. Но, кажется, этому Джону плевать. Почему его должны заботить её чувства? Почему чьи-то чувства волновали его раньше? Однажды Джон заметил, что как бы плохо ни было раньше, какие-то привычные вещи всё-таки радовали его, а если и не радовали, то, по крайней мере, не оставляли равнодушным. Теперь нет даже этого.       И вроде причин печалиться тоже нет, а радовать «привычные вещи» всё равно перестали…       Вновь поняв, что Сара говорит о чём-то, но он не слышит ни слова, Джон тихо и устало выдохнул. Надо бы побыстрее закончить здесь и встретить Морган после смены. Если, конечно, сегодня её не уволили за очередное превышение полномочий. В какой-то мере она напоминала ему и Кларка… А может быть, нет. Он чувствовал странное притяжение и, пожалуй, это единственное, что он смог почувствовать за долгое время.       Да это почти свидание.       «А ты в моём вкусе», — как-то раз сказала Морган, и наверняка именно она станет той, кто, наконец, сложит дважды два и сдаст его федералам. Джон сидит на пороховой бочке…       Наверное, это ощущение нравится ему не меньше, чем Эми Морган. Она притягивает его так же, как Кларка притягивала опасность. Щекочет нервы. Как отголоски тех времён, которых для него уже никогда не будет…

***

      Как и ожидалось, верхушка себя отсекла. Харрис не надеялся, что сможет спустить их в тот же унитаз, в который они спустили всех своих подчинённых и доверенных людей, но он добился главного — заставил их замолчать и притихнуть. Точно так же заткнули рот коммандеру Хойт и всем работающим по делу федералам…       Коммандер Хойт.       Кого ей стоит благодарить за повышение? Выходит, он не только спас ей жизнь, но и продвинул по службе. Сучка выехала на его горбу.       Наслаждайся, пока можешь.       Харрис кликнул мышкой и закрыл страницу сайта новостей Майами. Шеф Сайкс вышел на пенсию, и его место с шумом и громкими обещаниями занял очередной высокопоставленный коп. Хойт перебралась в Департамент и возглавила секцию уголовных расследований, сержант Салливан несёт облегчённый вариант службы.       Год назад Харрис отправил все собранные на Пентагон данные в палату интенсивной терапии. Тревису Салливану. Именно так всё необходимое получила Хойт. А через неё и остальные.       Харрис слил многое — без него они не нашли бы даже одной жалкой базы. Все базы хорошо замаскированы, если не знать точных координат, то без специальных средств засечь их практически нереально. Но раз уж такое дело… Харрис подсказал, как можно увидеть «невидимое» даже сквозь маскировку. В местах расположения баз над ними, бывало, летали вертолёты. Преимущественно вертолёты наркополиции. Сбивать такие себе дороже, только в случае самой крайней необходимости. Поэтому они распознавали эти вертолёты через средства наблюдения — отмечали бортовые номера, имеющуюся символику или гербы спецчастей, и если всё было спокойно — пропускали. Нюанс в том, что в некоторых случаях даже маскировка не смогла бы спасти их от тепловизора. Ничего не видно, когда не знаешь, куда смотреть. А если знать? Нужно только притвориться уже знакомой и изученной наркополицией и засечь все бреши в «броне» тепловизором.       Что дальше? Дальше детали операций. Харрис назвал места и описал ход всех операций, к которым был причастен, — выделенный наряд сил и спецсредств, схемы выдвижения и развёртывания, пошаговые действия тактических групп, все цели, все достигнутые результаты, потери и маршруты эвакуации. Связать такую исповедь со многими военными происшествиями, оставшимися без ответов, не составляло большого труда.       Но что не менее важно — он назвал применённое оружие, главную ценность среди которого представляют экспериментальные образцы специального вооружения и снаряжения. Один из таких образцов пропал после той бойни на ферме Хойт. Она забрала экспериментальную винтовку и наверняка по возможности сняла серийные номера другого оружия. Вот с чем она пришла к АТФ. Хойт сделала ставку на АТФ и не прогадала. Приди она с таким в ФБР или ЦРУ, и всё закончилось бы, не успев толком начаться. Потому что часть выполненных операций наверняка была заказана кем-то из их руководства.       Для ЦРУ ЧВК Outcomes Force могла сгодиться хотя бы на то, чтобы устранять противников правильного режима. Вести грязную войну и быть ударным кулаком для уничтожения левых партизанских движений в Центральной и Южной Америке. И этим «хотя бы» далеко не ограничивалось. ЦРУ не видела в их ЧВК ни помехи, ни угрозы.       Возможно, именно это повлияло и на лояльность ФБР. Однажды Харрису пришёл приказ — собирать всю информацию о преступных организациях, действующих на территории США. Не отыскивать специально, но выполняя свои задачи, внимательно слушать и не пропускать того, что может иметь отношение к работорговле, наркотикам и торговле органами. Внимательнее слушать тех, кого они пытали, — обычно человек выбалтывал всю подноготную, начиная с младенчества.       Харрис сделал выводы: вкусной информацией они прикармливали кого-то из федералов. ФБР видели очевидную выгоду, а на остальное закрывали глаза. Это ничего не стоило ни одной из сторон — всем полезно. Все в плюсе.       Харрис мог бы рассказать и об этом — примерно предположить, — но зачем, если тем самым себе он не помог бы, а только навредил? ФБР и ЦРУ — та сила, очернять которую нельзя.       Нельзя, потому что АТФ не вытянуло бы всего этого в одиночку, рано или поздно к ним должны были подключиться «старшие братья». Что важнее — на каком этапе произошло бы подключение. В самом начале руководство ещё могло задавить процесс, но снежный ком набрал силу, и федералам открылась истина: присоединяйся или умри.       Если процесс нельзя остановить, то его надо возглавить. Если подозрения уже возникли, то их нужно пресечь. Если США могут быть скомпрометированы на международной арене, то этого нельзя допустить. Три «если», и ФБР с ЦРУ начали полномасштабное расследование. За ними подтянулись и остальные.       Вместе с Министерством обороны они смели всех, кого не жаль, назначили козлов отпущения, а парочку ключевых фигур в верхушке наградили инсультами и инфарктами. Показательная казнь — чтобы другие расползлись и не отсвечивали. И провокатором давки своих же стал не кто-то приближённый к президенту, не внешняя угроза, а какая-то неизвестная бабёнка из полиции Флориды. Вот смеху-то.       Правда, награждая её наравне с другими отличившимися федералами, — они не смеялись. Пресса до сих пор резвится и клепает на эту тему разнообразные статьи. Слухи и предположения о заговорах всех и со всеми — от самых нелепых до почти правдивых. Сколько лет должно пройти, чтобы интерес к этой теме окончательно угас?       Харрис закрыл ноутбук, расплатился за кофе и, со скрежетом выдвинув стул, направился к выходу. У самой двери нехотя оглянулся, рассматривая людей за столиками кафе. В одном из подобных мест он лишился последнего человека, которого мог назвать другом.       Заколол несколькими ударами ножа.       — «Считаю принятое мною решение верным. Как оказалось, она не просто коп, она коп из ОВР. С телом или без, но мы натравили бы на себя и полицию, и федералов, и ещё бог знает кого…»       Харрис говорил это ему и одновременно убеждал самого себя. «Я сделал всё правильно. Её нельзя было убивать». Вот как рассуждал он тогда.       — «…Да и кто может поручиться за то, что вместо одной бешеной не пришло бы ещё две? Живой она полезнее будет, даже если откроет рот, не сможет вызвать ту шумиху, какую вызвало бы её исчезновение».       Тот человек слушал его и почти всё время молчал. Потому что был не согласен, но и доводы Харриса нельзя было назвать пустыми словами. К ним приходилось прислушиваться. Убеждая в первую очередь себя, Харрис с не меньшим упорством убеждал и других.       — «Мы-то, конечно, всякое повидали, но в условиях боевых действий. Признаться, я немного заинтригован… Это последствия психотравмы? ОСР? Диссоциативное расстройство? Что происходит с этим ублюдком?»       Харрис говорил с ним и тогда, когда коп Мартин Кларк рвал одного идиота в карцере. «Избавься от психа. Он тебе не нужен» — таким был ответ. И что же сделал Рой Харрис? Сделал всё с точностью до наоборот. Вместо того, чтобы избавиться от психа, он его к себе приблизил. Так кто из них больший псих?       Он пожалел ничего незначащих выродков, но не пожалел своего наставника и друга. Если бы он только знал, чем всё это обернётся, то не раздумывая скормил бы Хойт аллигаторам, а Кларка сбросил вслед за Дорианом…       К слову, именно этот человек нашёл то, что осталось от Дориана. Военный разведчик, который почти никогда не ошибался. Он и не ошибся, сказав «добей женщину и избавься от психа». Только впервые Харрис его не послушал. Наверное, впервые в жизни. Если Итан Холл что-то говорил, значит, так оно и было. Если Дориан сгорел, значит, сгорел, если Хойт нужно добить, значит, Харрис должен был сделать это, если от Кларка следовало избавиться, значит, Харрис не мог позволить ему даже очнуться…       Он убил Холла в тесной кабинке мужского туалета. Далеко не героическая смерть от рук превосходящего противника. Говорят, военные — те же убийцы? Убийцы? Что именно считать убийством? Но удары ножа возле вонючего сортира — однозначно убийство. Харрис не хотел его убивать. На самом деле он хотел его спасти. Зная, что Холл пойдёт ко дну вместе со всем кораблём, он хотел его предупредить.       Однако благими намерениями известно куда вымощена дорога — Холл попытался его задержать. Остановить и вернуть обратно пентагоновским старпёрам. Сильнее всего на свете Харрис не хотел попасть к ним… Сильнее желания того, чтобы Итан Холл жил.       Намного сильнее.       Первый удар он нанёс сгоряча. Если бы он остановился сразу, то Холл наверняка выжил бы. Но за одним ударом последовал второй, за вторым третий, за третьим четвёртый… «Он откачивал тебя раненого, как у тебя рука поднялась?» — сказала бы его жена, но и она уже ничего не скажет…       «Ты убил нашего друга».       Хотя… вроде бы мертва, но всё никак не заткнётся.       Его боль всегда была злой и беспомощной. Он мог застрелить командира спецназа США, но исправить сделанное им уже не мог. Ему хотелось, чтобы смерть его жены была не напрасной, и когда он нашёл раненую Хойт, то решил, что, сохранив жизнь хотя бы ей, сможет облегчить свою вину…       Жизнь за жизнь. Джейн Харрис умерла, поэтому Элисон Хойт выжила.       Слабое утешение, но в то время у него не было даже такого. Правда, утешиться не получилось и этим. Хойт нужно было просто жить своей жизнью. Неужели это оказалось настолько сложным? Заткнись и живи дальше, руководи своими копами, получай звания — ей открылись все пути.       Почему она сознательно не захотела быть в безопасности?       Это гордость? Уязвлённое самолюбие? Нежелание поступать так, как поступать её вынуждали? Или же желание получить всё? Раскрыть то, чего не смогли раскрыть остальные. Тщеславие. Потребность в превосходстве.       Из-за её тщеславия его прижали к стенке и лишили последней иллюзии свободы. Своим тщеславием она почти загнала его в могилу. И загнала бы, если бы он не начал защищаться. Это самозащита. От начала и до конца.       Пусть у него никого и ничего не осталось, Харрис выжил. Терять больше нечего. Надо лишь забрать у Хойт всё подаренное — слишком много было подарков. И когда она пожалеет о том, что приняла каждый из них, вот тогда он станет по-настоящему свободен.       В конце концов, решив подождать, он сделал всё правильно. Выманивать Хойт не пришлось — почувствовав себя в относительной безопасности, она выползла сама. Она немного расслабилась и, возможно, потеряла бдительность… Она всё ещё ищет Мартина Кларка? Наверняка нет. А ищет ли она его самого? Не кто-то другой, а именно она?       Если руками Мартина Кларка он пошатнёт её мирок, то сможет ли потом спокойно уйти?       Харрис опустил вниз ручку и открыл тонкую белую дверь. На пороге лежал коврик «добро пожаловать», доставшийся от предыдущих жильцов. В гостиной — доставшаяся от них же мебель. Дом он, конечно же, обжить не смог — вокруг всё казалось довольно пустым и едва ли не пахло сыростью.       Он залез в холодильник и достал пакет сока. Налив его в стакан, принялся нарезать хлеб. Сам-то он уже поел и мог бы скоротать время в парке неподалёку, но хочешь не хочешь, а животное в доме тоже надо кормить.       К тому же нельзя оставлять без присмотра таких непослушных котов. Раз уж завёл, будь добр заботиться. Начнёт много орать, можно и кастрировать. О кастрации этой падлы Харрис задумывается каждый божий день…       Поставив тарелки на поднос, он выдвинул ящик и достал столовые приборы. А потом и маленькую ампулу, содержимое которой набрал в шприц. Через несколько мгновений всё было готово. Харрис глянул на наручные часы — минута в минуту.       — Время обедать.