Хамелеон

      Поначалу, когда Джина только перевелась в отдел нравов, ей каждое утро приходилось выкидывать по кукле Барби, положенной кем-то на её стол. Потом отмывать своё рабочее место от розовой краски или розовой клейкой ленты, с помощью которой к столу приклеивали её клавиатуру и мышь, а спустя время и вовсе выбрасывать по кусочку сыра, видимо, намёк на то, что она — крыса. Так местные дамы и джентльмены выражали недовольство тем, что к ним в отдел опять попала женщина. Не потому, что она женщина… Джина связала эту травлю с молодыми карьеристками, которые, не желая работать в патруле, лезли в штаны к высокопоставленным копам. Считается, что начальник может принуждать к интиму своих подчинённых, и, конечно, спорить с этим бессмысленно, но на своём опыте Джина видела другое: начальники держатся за должность и боятся лишних обвинений, а всякие мало-мальски смазливые дуры едва ли не напрыгивают на них в поисках местечка потеплее.       В этой ситуации она ненавидела обоих — и девчонку, создающую прецедент того, что для хорошей жизни достаточно переспать с нужным человеком, и начальника, который поддался на манипуляции и не смог отказать. Их никто не оправдывает. Сами эти отношения уже бьют по репутации каждой из сторон, а если руководитель ещё и женат, то это дополнительный рычаг манипуляции — чуть что, на него молниеносно прилетает рапорт. Но раз уж это обоюдоострый меч — репутация того, кто любит писать такие рапорты, тоже может оказаться подмоченной.       В общем, если какая-то девчонка получает быстрое продвижение по службе, все начинают думать — это не из-за её рабочих качеств, не из-за её навыков или ума, это потому, что она с кем-то переспала. Вот одно из того, что раскалывает Департамент и приводит ко множеству конфликтов и неприязни. Кто-то начинает считать, что его достоинства занижают специально, что его не замечают потому, что он — или она — не имеет привычки лезть в штаны к руководству. Ещё это приводит к тому, что порой, чтобы пробиться, надо идти напролом сквозь беспочвенные слухи, неуважение на пустом месте и пренебрежение.       Джина сама не понимала, как умудрилась стать объектом подобных слухов. Она так старательно берегла свою репутацию, что иной раз избегала оставаться наедине с теми, кто имел звание выше сержанта. С сержантами приходилось; в конце концов, нормальные сержанты для них всех «папы» и «мамы» — случись что, и ты бежишь со своей проблемой к сержанту. Но невзирая на все усилия, Джина пришла в новый отдел и моментально нарвалась на тупые шутки в свой адрес.       Вначале она молча оттирала стол, а под конец всё это начало её порядком раздражать. Она не давала никаких поводов относиться к ней так. Ни единого. Они сами придумали что-то и принялись терроризировать её, наверное, от нечего делать. Всё закончилось тем, что в этом отделе она стала номером один: больше арестов, чем у неё, не было ни у кого. И все шутники заткнулись, потому что работать с ней в паре стало выгодно. Они осознали то, что Джина знала с самого начала — куда бы она ни пришла, везде будет лучшей.       Этот постулат давал сбой нечасто. Можно вспомнить лишь три периода, когда Джина сомневалась в себе. Первый — в Полицейской академии, второй — во время экзамена на сержанта, и третий — в отделе убийств.       В Академии было важно не только умение думать головой, но и физические нормативы — некоторые из них для женщин были проще, чем для мужчин. Однако на каждом она выкладывалась сверх отведённой ей нормы и вскоре достигла очень больших успехов в общем потоке. Она должна была стать лучшей в Академии, но всё застопорилось, когда один выскочка понял, к чему идёт дело, и вместо того, чтобы помогать ей — как помогал раньше, — потянул одеяло на себя. Наверное, нет… Она сама начала соревноваться с ним, когда поняла, что и физически, и умственно Тревис Салливан вырывается вперёд. Словом, раньше они были командой и, чтобы добиться чего-то — действовали как один кулак. Этим же кулаком Салливан и снёс её с пьедестала, едва почувствовал, что она с ним соперничает. Вся доброта закончилось ровно в тот момент, когда к нему пришло это осознание.       Физиологию не обманешь, Салливан был сильнее, быстрее и выносливее её. Но кроме этого он обошёл её почти во всех экзаменах на вождение, ей удалось не разбить машину — как разбили многие другие, — зато Салливан набрал самые высокие баллы. Он лучше неё стрелял. Он обошёл её и в обычных тестах, каждый из которых она написала не просто хорошо, а отлично, но не настолько отлично, как Тревис Салливан.       Для большего понимания — пока они выясняли, кто всех лучше и умнее, остальные плелись где-то позади, хотя многие из них тоже болели этим недугом «я круче всех!» Она обгоняла остальных, но не могла угнаться за Салливаном, и от этого он раздражал её так сильно, что хотелось выплеснуть свою злость физически. Но и тут она бы проиграла.       Она всегда была такой.       Пожалуй, Джина умела любить сильно, но очень избирательно. Она никогда не чувствовала в этом острой необходимости и не ждала ответной привязанности. Так было в школе и колледже — она выбирала лучшего ученика и, насколько хватало способностей, оказывала ему знаки внимания. Способностей обычно хватало на то, чтобы встать с ними на один уровень и тем самым вызвать интерес. Правда, потом они оказывались не слишком-то ей нужны: поставив перед собой цель и следуя ей, Джина училась и самосовершенствовалась. Это и было главной наградой. Отношения заканчиваются, навыки остаются навсегда. Она превращалась в кого-то лучше тех, за кем шла.       Вначале ничего не отличалось. Может, Салливан и понравился ей, но Джина всё ждала этого переломного момента — когда она от него устанет? И почему-то не уставала. Хоть они и учились в одном классе Академии, но что она забыла рядом с парнем из Корал-Гейблс? ¹ Пока её мать брала смену за сменой, работая медсестрой, родители воспитывали его в просторном особняке, баловали дорогими подарками и затратным шопингом. Салливан воплощал в себе образ такого зажиточного белого, который пошёл в полицию назло собственным родителям и странно, но очень преуспел.       По законам жанра, получив желаемое, он должен был соскочить и вернуться обратно в свой красивый город, однако Салливан отказался исполнять отведённую ему роль и никуда не ушёл. Тогда она подумала — может, он всерьёз? Может быть, это не из-за родителей. Он мог получить хорошее образование и стать юристом или кем-то, кто умеет делать деньги из воздуха, а выбрал это? Колледж он совместил с работой и то, наверное, лишь за тем, чтобы при попытках прорваться на руководящие должности образование стало его неоспоримым плюсом.       Кто-то там говорил, что лучше любить безответно, чем не любить вовсе… Что за высокопарная чушь? Если бы она могла не любить самодовольного заносчивого карьериста, то посчитала бы это за счастье. Сперва Джина ничего не предпринимала, потому что у Салливана была девушка — не менее самодовольная и упрямая. Потом, когда с девушкой было покончено, любые попытки стать чуть ближе Салливан демонстративно игнорировал или просто не замечал. Когда в его жизни появился Мартин Кларк, Джина поняла — Салливану всегда было всё равно. Она не интересовала его даже в той степени, чтобы побороться за его внимание с Кларком. Что уж говорить об Агилар, с которой Салливан стал встречаться после смен. Кажется, дальше одноразовых встреч дело не заходило, но это было неважно при условии, что с Агилар он хотел проводить время, а с Джиной — нет.       Её будто всегда и для всего было недостаточно. Через некоторое время после того, как Кларк познакомил Салливана с детективом Родригесом, Салливан вдруг заявил: «Вот это мой лучший друг». «Ладно, — подумала Джина, — а я тогда кто?»       Единственной её отдушиной, как ни странно, оставалась Хойт. Джина не любила ничего идеализировать и всегда считала, что в полиции полно своего говна — помимо всех этих девчонок и начальников, которых те стремятся на себя затащить. Обычно это говно знает, как быстро и эффективно продвигаться по карьерной лестнице и, как правило, у говна чистенькое личное дело, не осквернённое всякой стрельбой — была в ней необходимость или нет — жалобами и прочими неприятными ситуациями. Потому что говно не хочет работать, возможно, не умеет работать, оно хочет только статус, зарплату и сидеть в офисе — в безопасности. Хочет руководить теми, кто работать желает и умеет, а потому и имеет личное дело размером с небоскрёб.       Из-за одного такого говна она чуть не вылетела с работы. Тогда она ещё работала патрульным… Точнее, проходила полевые испытания. Не то чтобы Джина себя оправдывала — она была виновата, однозначно, — но человек, который хотел избавиться от неё, не проработал в патруле и трёх недель. Если бы она не видела его собственными глазами, то сказала бы, что такое невозможно — прежде чем лезть наверх, каждый коп два-три года должен проработать на улицах. Но он — это реальность. Её пытался принизить не кто-то из патрульных-ветеранов, а какая-то тыловая крыса, знающая о патрульной работе, наверное, меньше её — тогдашнего новобранца.       Хойт была среди членов комиссии и в один момент обосновала действия Джины так, как не смогла бы обосновать и она сама. В итоге остальные тоже согласились с тем, что Джина соответствует профессиональным стандартам и оставили её на работе.       Про избирательность — это правда… После того случая Джина, повинуясь любопытству в духе «а это, вообще, кто?» постаралась выяснить о Хойт как можно больше и, несмотря на совершенно противоречивые сведения, пришла к выводу: Хойт — богиня во всех отношениях.       Её обсуждали, осуждали, оговаривали, на всё это Хойт смотрела с маской холодного безразличия, а количество арестов и процент раскрываемости у неё были настолько высоки, что, кроме бессильной злости и сплетен, остальным просто нечего было ей предъявить. Её пытались записать в любовницы шефа, саботировали её продвижение по службе, но и здесь она смотрела на всех свысока… Очень равнодушно, потому что была сосредоточена только на себе и занята лишь своей работой.       Хойт настолько въелась в подкорку, что Джина сама не заметила, как начала воспринимать её примером для подражания. Ориентируясь на Хойт, она прошла через весь тот психологический террор, такой вот «взрослый» буллинг в стенах Департамента, где вроде как должны заниматься очень серьёзной работой. Что поделать, у копов разное прошлое, разный возраст, разное образование, и, конечно же, характеры — не могут эти люди думать и действовать одинаково, даже если их этому старались научить. Однажды напарник просто отказался ехать с ней на вызов — по словам очевидцев, кто-то совершил несколько выстрелов в воздух. «У меня семья», — сказал он и никуда не поехал. Семья? И что? У всех семьи, трусишь и не хочешь рисковать, не нанимайся на работу в полицию. Разве это не очевидно?       В общем, кому-то можно доверить свою жизнь, а с кем-то и по одной улице идти не захочешь. Хойт однозначно была из тех, кому Джина доверила бы жизнь. И это при условии, что Хойт-то её даже не знала.       Как выяснилось, Джина тоже её не знала. Она знала о Хойт многое и вдохновлялась её личностью, но она не знала, что Тревиса Салливана могут подстрелить при каких-то странных обстоятельствах, в другом штате и из одного из самых мощных револьверов в мире. Она не знала, что Хойт может спровоцировать одно из самых громких расследований в стране, а потом восстать из мёртвых. Но ещё до всего этого она не знала, что вовремя не получит сержанта, потому что её богиня отдаст предпочтение Тревису Салливану.       Джина почувствовала неладное едва ли не сразу; однажды она стала свидетелем странной сцены: Хойт придержала кому-то лифт. Странность была в том, что Хойт всегда едва ли не принудительно закрывала двери, как только входила в кабину. Она с явным недовольством придерживала лифт, когда кто-то просил её об этом, но никогда не проявляла такого желания по собственной воле. В тот момент Хойт сама нажала на кнопку и держала её, явно кого-то дожидаясь. Довольно долго, кого-то, кто даже не просил её об этом. Поэтому Джина заинтересованно остановилась и пригляделась. Вскоре из одного из кабинетов вышел Салливан, и стоило ему приблизиться, Хойт отпустила кнопку, сделав при этом вид, будто никого не ждала.       Салливану пришлось протянуть руку и не дать дверям сомкнуться. Лифт уехал, но Джина стояла и смотрела ещё какое-то время, думая — что это было? Свидетелем чего она стала? Просто того, что из вежливости одна коллега придержала другому лифт? Она знала, что они работают вместе, что Хойт теперь капитан участка, к которому причислен Салливан, и даже о том, что Салливан внезапно заинтересовался Хойт едва ли не так же сильно, как и сама Джина.       А точно ли как она?       Следующим странным звоночком стал момент, когда перед поездкой в Вайоминг они оба зашли в Департамент. В их первый визит Джина сидела за столом рядом с другими детективами, занималась своими делами, но не сказать, что не прислушивалась к Салливану специально — он вбил в поисковую строку прогноз погоды и показывал его Хойт с экрана телефона. Вроде ничего такого, но их диалог, мягко говоря, выбивался из рамок исключительно деловых отношений: Салливан открытым текстом сообщил ей что-то вроде «жалко, что холодно, на вас отлично смотрелось бы классическое английское пальто». А Хойт мало того, что не осекла его, — на следующий день, прямо перед самым отправлением, они снова появились в Департаменте и что же она держала в руках? Классическое пальто. Наверное, она надела бы его, но, несмотря на то, что недавно прошёл сезон ураганов, температура в Майами опять поползла вверх.       Увиденное и услышанное настолько не понравилось, что Джина постаралась выкинуть это из головы как можно скорее. Она и не знала, что её до сих пор волнует Салливан, всё было нормально, пока он был один… ну, или не один. По крайней мере, пока он занимался своими делами вне поля её видимости, ей не приходилось ревновать.       Это надо было прекратить. Может быть, в убойный отдел она пошла, потому что этот отдел ассоциировался для неё с Салливаном, но вот решение стать сержантом точно приняла сама. Поэтому сосредоточилась лишь на подготовке к экзамену и готова была использовать всё, что было доступно… в разумных пределах. Например, разыграть расовую карту и корректно напомнить, что она чёрная женщина с очень высокими показателями работы. Сам Бог велел им вытащить её на более заметное место.       Признаться, когда её обошёл Салливан, она была в таком недоумении, что вначале не поверила услышанному. Это поразительно, но не потому, что Джина сомневалась в способностях Салливана сдать экзамен. Она была уверена, что он сдаст как минимум не хуже, однако все пророчили место сержанта именно ей. Да, из-за политической обстановки, да, потому что она чёрная женщина, но это было её место. По праву её, не по цвету кожи. Она трудилась ради него столько, что заработала расстройство сна, она почти выпала из реальности, совмещая учёбу и работу.       Это было её место. Даже если Салливан работал под руководством Мартина Кларка, должность Кларка по наследству не передавалась!       И это её Хойт. Хойт, которая должна была помогать ей…       Ей самой неясно, почему она так решила. Потому что они обе женщины? Поэтому Хойт должна быть на её стороне? Может быть, это и недостаточная причина, но в чём такая необходимость и весомость причины быть на стороне Салливана?       Когда, наверное, в состоянии аффекта Джина вывалила на Хойт почти всё, что думает по этому поводу, то пожалела об этом в ту же секунду. «Это потому, что он лучше тебя», — незамедлительно ответила Хойт и напомнила, что у Салливана больше арестов и экзамен он сдал лучше.       «Почему это должна быть ты?»       И правда… почему? Участок Хойт и Салливана жил своей жизнью и, кажется, она как обычно не вписывалась в эту жизнь.       Ещё через некоторое время Джина получила ответ на своё «почему».       Это шутка? Они ведь шутят? Салливан не просто завладел вниманием её богини, он её ещё и трахнул. О своих отношениях они не посчитали нужным кому-то сообщать, и возникла та самая ситуация, которую Джина всегда ненавидела: начальник спит с подчинённым. Даже если Салливан сам полез к ней, Хойт — начальница, которая не смогла ему отказать.       Следовательно, то, что Джина замечала раньше, наконец обрело смысл — слишком очевидный для неё и незаметный для всех остальных.       После ранения Салливана она опять почувствовала — её недостаточно. Когда всё, к чему он стремился в жизни, оказалось под угрозой, Салливан превратился в какого-то незнакомого, сварливого и озлобленного типа. Он был подавлен и поглощён своими страхами, поэтому, сколько бы Джина ни пыталась, первое время отказывался с ней видеться. Не было ни Хойт, ни привычного Салливана, с которым Джина зубрила теорию в Академии… Они оба вернулись, когда Хойт появилась в Майами и едва ли не поселилась в его реабилитационном центре.       Тогда же пришлось понять, а главное, принять истину: нет, как бы того ни хотелось, между ними это не закончится.       Джина пыталась убедить себя — «а мне-то что?» И напомнить себе, что жизнь, вообще-то, удалась, у неё есть любимое дело, муж и ребёнок. Давние фантазии так и остались фантазиями, но Хойт перешла работать в здание Департамента, и они с Салливаном устроили из офиса какой-то парк развлечений для своих свиданий, заставляя задаваться молчаливым вопросом — «вы что вообще тут творите?» Наверное, опасения, что их вот-вот могут поймать, раскусить, придавали всему этому перчинку риска для особой остроты.       Пришлось признать и другое: нет, фантазии никуда не делись. А что ещё хуже — она так долго мечтала работать поближе к Хойт, и вот это случилось, однако не вызвало ничего, кроме нового вопроса: не могла бы её богиня быть к ней менее жестокой? Она не видела в Хойт врага, любовь к Салливану не сменилась ненавистью к Хойт. Это сложно объяснить, была глупая обида, но не было даже намёка на неприязнь, Хойт по-прежнему оставалась для неё кем-то, кому бы она доверила жизнь.       И тем не менее все эти их «случайные» касания на людях, двусмысленные фразы или очень «необходимые» уединения, мягко говоря, докучали. Они будто занимались сексом у неё на глазах, и однажды это едва ли не произошло в реальности. Казалось, что такая обстановка плохо скажется на её работе — хотя куда ещё хуже? — но в какой-то момент всё резко утихло. Салливан почти прекратил появляться в Департаменте, а когда появлялся — не говорил с Хойт. Сперва Джина решила, что риск быть пойманными им просто наскучил и они вспомнили — личная жизнь на то и личная, чтобы заниматься ею вне офиса. Однако вскоре возник Ривера и стало ясно: они не просто шифруются в Департаменте. Они и правда перестали общаться.       Дышать в офисе, конечно, стало легче, но какого-то настоящего облегчения это не принесло. В довершение всего — Джина всегда любила работать с федералами. Плюсов в таком сотрудничестве столько, что устанешь перечислять, пожалуй, самый главный — почти всегда работа с ними считалась как сверхурочное время и оплачивалась по повышенному тарифу. Если кто-то считает, что копы — это такие энтузиасты, готовые работать за гроши, шаг вправо шаг-влево для них расстрел, а приказы — это закон и выполняются беспрекословно, то нет: у них оплачивается каждая минута, даже за самую мизерную переработку им не имеют права не заплатить. Если сотрудника задержали и тот не успел закончить вовремя рапорт — это переработка, а переработка равняется сверхурочным. По поводу каждого шага по инструкции — зная и понимая инструкции, можно делать так, как считаешь нужным, но без негативных последствий. Главное, уметь качественно обосновывать свои действия и иметь на них причины. А если приказы противоречат здравому смыслу, то никто не обязан их исполнять. Выстрелил в подозреваемого на последней стадии применения силы? Коп знал, что делал. То есть — было чёткое понимание, почему и зачем он стреляет. В этой же ситуации побоялся стрелять по человеку, специально выстрелил в землю и пуля отрикошетила в подозреваемого? Это уже халатное обращение с оружием и за такое можно судить. Потому что — где понимание своих действий? Коп либо стреляет в цель, либо нет, но никак не палит в разные стороны в надежде кого-то напугать. Все должны уметь думать своей головой, для полицейского это одно из основных качеств.       В общем, присоединившееся ФБР — прекрасно, но радость омрачилась тем, что Ривера — это Ривера. Зачем ФБР прислало им придурка? Нет, он не глуп, он даже умён, но изначально делал всё, чтобы работа с ним казалась невыносимой. А потом Джина привыкла. Она даже переживала… Вдруг помрёт? Но Ривера выжил и, пока Джина собирала информацию про Хлою Уолш, проклинал ту в больнице.       Как только Хлое Уолш исполнилось восемнадцать лет, её дело было опечатано и закрыто на замок ². Поэтому Джина не могла добраться до него без ордера, подписанного судьёй. Покончив со всей бумажной волокитой, Джина вскрыла подростковое дело Уолш и сделала необходимые копии. Уолш попадала в полицию за кражи, наркотики, но интереснее показалось другое: в четырнадцать её, как и других малолетних проституток, подозревали в убийстве их же сутенёра. Кто-то столкнул его с крыши здания, однако Уолш отпустили за недостачей улик.       Откуда у бывшей — и бывшей ли — проститутки интерес к копам? Флирт с ними был порывом, вызванным нежеланием получить штраф? Но она вела себя так, будто они уже знакомы, да и сами копы позволяли ей липнуть и включать их нательные камеры. Кроме того — вряд ли Агилар разрешила бы ей вытворять всё это с собой. Конечно, подход можно найти и к Агилар, но точно не такой.       В отличие от копов-мужчин, которые умирали неожиданно, а потому быстро — от ударов ножа, — Агилар перед смертью сопротивлялась. Очень активно — её рация оказалась повреждена, возможно, нападавший пытался отобрать её оружие, которым у неё не получалось воспользоваться. Агилар осталась с ним один на один, и её даже никто не искал. Полученные ею травмы тоже можно перечислять долго, из запомнившегося — сломанные придаточные пазухи носа, сам нос, перелом скулы и нижней челюсти. Это только те, что на лице. Её долго и целенаправленно били по лицу и голове; тот, кто бил её, был спортивен, выше и тяжелее её — это не Хлоя Уолш. Кубинка Агилар, чьи родители приплыли к Майами на полуразвалившейся лодке, многие годы занималась бразильским джиу-джитсу и иногда после тренировок говорила: «Сегодня я надрала кое-кому задницу». Или наоборот: «Сегодня мне надрали задницу».       В последний день её жизни ей точно, без всяких сомнений, надрали задницу, но она продержалась так долго, потому что знала, как реагировать на многочисленные удары по голове, и платила нападавшему ударом за удар. Ножевые ранения ей нанесли посмертно, что сразу натолкнуло на мысль: это один и тот же преступник или имитация? Ривера предложил другое — вдруг всё это ничего незначащая имитация? Отвлекающий манёвр. Убийца имитирует бурную деятельность, разыгрывает мотив ненависти, эдакого маньяка, подвешивающего копов на пляжах — на разных пляжах — для того, чтобы скрыть свою настоящую деятельность, свидетелями которой эти копы и стали.       Тогда они вновь начали проверять и отслеживать все маршруты погибших копов. Искали, где те могли пересекаться, но не пришли к определённым выводам. Они вообще приходили ко многим выводам, но не к чему-то определённому.       Одним словом, просмотрев папку дела Уолш в отдельной комнате, Джина забрала копии и вернулась к себе в отдел. Целыми сутками она снова и снова читала копии, пытаясь наткнуться на что-то, поймать «вдохновение», которое направит её куда-то ещё. «Интересно, — подумалось ей в какой-то момент, — с теми, кто доставлял её в участок раньше, она вела себя так же?»       После этих мыслей Джина сосредоточилась на копах, задерживавших Уолш в прошлом. Некоторые ещё работали, двое вышли на пенсию — захотелось пообщаться с каждым. Выяснить, помнят ли они её и что могут о ней сказать. Ривера к тому времени рвался из больницы на волю и то и дело писал ей какую-то ерунду, не относящуюся к работе.       «У меня сегодня был ваш подстреленный сержант», — написал он как-то раз, и Джина удивлённо приподняла брови. Конечно, очень вряд ли, чтобы Салливан желал Ривере смерти, но и вряд ли у него возникло бы искреннее желание навестить Риверу в больнице. Неизвестно как в ФБР, но в их Департаменте Риверу невзлюбили многие. Ривера будто жить не мог, когда вокруг здоровая рабочая атмосфера, ему обязательно нужно было с кем-то конфликтовать. Причём не напрямую, а так, чтобы другим хотелось спорить и конфликтовать с ним. В ход шли расовые вопросы, вопросы ориентации, пола, внешности, веса… Окольными путями он всех старался задеть. Детектива Мёрфи он, особо не напрягая фантазию, издалека, но чтобы было слышно, называл жирным. А попавшую под прицел его внимания детектива Грин — сиськозавром.       Для Хойт он, видимо, выбрал особое испытание и прилип к ней, как банный лист. «Что скажешь?» — как-то задала ему Хойт вопрос по работе. «Ты старая», — ответил Ривера и тут же получил новый вопрос: «И это всё, на что ты способен?»       «Вы серьёзно?» — только и думала при этом Джина.       Кажется, из-за такого их поведения Салливан вдруг сменил ориентиры и начал зависать у стола Грин. Та была очень даже не против, только Джину посетила очередная мысль — «кто угодно, лишь бы не я?» Надо бы почаще вспоминать мужа, но после последнего сообщения Риверы Джина заметила, что Салливан снова исчез из офиса. Не было ни его, ни Хойт, и если с Хойт всё давно ясно, то про Салливана она решила разузнать. Выяснилось, что вместо денег за переработку он взял выходные и даже перестал отвечать на звонки.       К счастью, она знала где и как достать его и без телефона. Правда, дома Салливана тоже не оказалось, Джина заехала один раз, второй, третий, а на четвёртый взяла ключ, оставшийся ещё с того времени, когда она только-только вышла замуж, поссорилась с мужем и сбежала — кто бы мог подумать — прямиком домой к Тревису Салливану. В общем, немного успокоившись, она тогда вернулась обратно, а ключ так и остался у неё. Салливан не просил его возвращать и, скорее всего, давно забыл о нём.       Наверное, он не думал о том, что к нему вломятся без спроса, но Джина поинтересовалась у себя: «Он там вообще живой?» — и под этим предлогом открыла дверь. Дома, разумеется, никого не было. Походив по комнатам, Джина села в кресло и со вздохом вжалась затылком в подголовник. В конце концов, сама профессия обязывает её вламываться в чужую частную жизнь… Правда, подозреваемых, а не своих коллег.       Встав, Джина зашла в спальню. Собиралась написать записку и оставить её на видном месте — телефон Салливан решил отключить, значит, может вовремя не прочитать сообщения, отправленного в офлайн. Записка должна быть краткой, что-то вроде «да, тут кто-то был и этот кто-то — я. Не поднимай лишнего шума». Но прежде чем найти ручку, Джина обнаружила на кровати ноутбук. Само расположение ноутбука навело её на странные мысли — «и чем ты тут занимаешься?» Однажды, как раз в то время, когда они жили вместе, Салливан по какому-то делу залез в её компьютер и нашёл то, что для посторонних глаз совсем не предназначалось. Потом он подтрунивал над ней месяцами, и она не знала, куда деться от его тупых шуточек.       Решив отплатить той же монетой, Джина села на кровать, положила ноутбук на колени. Заодно и напишет своё очень важное послание.       Как оказалось, с того времени Салливан не сменил пароль, и уже через несколько секунд она смогла войти в систему. В браузере было пусто, поэтому Джина открыла историю, но не обнаружила там ничего предосудительного — того, над чем можно посмеяться. Успел очистить? Последней закрытой вкладкой была карта. Когда она открыла её, то поняла, что это карта Техаса, какой-то малонаселённой местности вдали от нормальных дорог. Джина убрала ноутбук с колен и откинулась назад, опираясь на локти.       Разве не в тех местах его подстрелили?

***

      Они двигались прямиком к тому поселению, где Кларк сел в белый «Понтиак», хлопнул дверью и уехал от Дориана в неизвестность. От колёс скоро останутся одни обода, и чтобы не разбиться на полной скорости — рано или поздно придётся остановиться. Харрис гнал их подальше от людей и дорог, и даже если в какой-то момент они пересекли зону покрытия сотовой вышки, с которой тот расправился, всё равно уже оказались в местности, где не проходили звонки даже в девять один один. Поэтому Хойт решила, что если и останавливаться, то там, где можно скрыться или устроить засаду. А может — всё разом.       Она сказала, что там есть связь. Но что ещё лучше, Хойт позволила ему сменить пистолет на находившуюся в салоне мощную гладкостволку EAA MKA 1919 Match. Патрон, которым стреляло ружьё, — пуля Блондо. Стальная, охотничья, можно сказать, высокоскоростная, устойчивая на траектории. Она обладает значительным пробивным действием, не предрасположена к рикошету и наносит тяжелейшие ранения, приводящие к сильной кровопотере и в большинстве случаев несовместимые с жизнью. Что тут скажешь? «Ругер», это ружьё… Хойт любит такие штуки. И, наверное, не может от них отказаться.       Когда их столкнули с дороги, Кларк послал подальше всю вынужденную дипломатию и разрешения бы не спросил, но, прежде чем успел заметить ружьё, Хойт сама сказала ему: «Возьми». Дважды повторять не пришлось — Кларк открыл люк на крыше «Шевроле», высунулся наружу и нанёс по Харрису такой мощный удар, что тот сбросил скорость. Отстал ярдов на четыреста-пятьсот.       Если стрелять по салону, то можно задеть и Морган… Ходят всякие истории, что вроде как пулей Блондо бойцы французского Сопротивления пробивали картеры автомобилей, но опыт подсказывает — это не более, чем красивая легенда, вроде тех, в которых снайпер демонстрирует своё мастерство тем, что попадает в оптический прицел противника — другого снайпера. Такая вот снайперская дуэль. Не касаясь частностей, даже если повредить что-то в двигателе, где гарантия, что машина мгновенно остановится? Без поражения самого водителя это крайне маловероятное развитие событий. И всё же Харрис начал придерживаться дистанции и отстал — чтобы сохранить жизнь себе? Морган? Чтобы сберечь машину, которая сейчас ему так же жизненно необходима? Наверное, в арсенале Харриса нашлось бы что-то не менее мощное, но вести и одновременно стрелять он может только из пистолета. Таким образом, чтобы навредить им с Хойт или хотя бы продолжить портить их машину — Харрису придётся приблизиться.       Но их «Шевроле» и без того ехал неровно, вилял и с каждой минутой тоже терял скорость. Хойт старалась держать машину ровно, однако чем больше проходило времени, тем меньшее зависело только от неё…       Поэтому на ум не приходило ничего лучше того проклятого поселения. Это очень явственно не нравилось Хойт… И ему тоже. Ещё позади ехал Харрис, что тоже не располагало к длительной и скрупулёзной умственной работе прямо здесь и сейчас. После сноса вышек Харрису уже нечего терять: если сюда приедут федералы, то они просто пойдут по следу, оставленному из хлебных крошек, — по раскуроченным базовым станциям.       Кларк выстрелил. Пусть в голове царил сумбур из-за долгого отсутствия сна, но адреналин, выбрасываемый в кровь, заставлял стрелять снова и снова. Наверное, он уже не надеялся попасть в самого Харриса, но… Он прицелился лучше, и «Шевроле» в очередной раз занесло — Кларк со всей силы врезался плечом в края люка, показалось, что силой удара его может выкинуть из машины. Звук, который издал их внедорожник, был похож на смесь скрежета и визга, Кларк вцепился пальцами в крышу, невольно — и очень больно — скользя ногтями по поверхности. Поняв, что это вывело его из строя, Харрис принялся набирать скорость.       — Убери его! — скомандовала Хойт.       Вместо того, чтобы возмутиться её тону, Кларк лишь прошептал:       — Сейчас…       Он принялся стрелять, почти не целясь, — пока только для того, чтобы отогнать Харриса подальше.       — Не задень помощницу шерифа, — сказала ему Хойт.       Кларк ничего не ответил. Если так, то можно вообще не целиться внутрь салона.       А хороший был бы вариант… Он вроде как снова не виноват, с Морган произошёл несчастный случай. Однако вместо этого Кларк прицелился в самого Харриса и опять выстрелил. Не попал. Поднимающийся из-под колёс песок затруднял видимость, и всё же Харрис резко увеличил расстояние и поэтому отстал ещё сильнее. В довершение всего, Хойт свернула, объезжая кактусы, и, когда Харрис попытался последовать за ней, Кларк прицельно выстрелил снова — это задержало Харриса у кактусов и не дало ему сразу же выехать. Выжимая из «Шевроле» последние силы, Хойт вырвалась вперёд, но после нескольких неровных рывков внедорожник тоже начал сбавлять ход.       Кларк опустился обратно в кресло, понимая, что всё — почти их остановка. Видя, как Хойт заглядывает в телефон, а после спешно собирает всё оружие и патроны, он не выпускал из рук ружьё.       — Пошли, — скомандовала Хойт, и не успел внедорожник толком встать, всё ещё медленно катился, она уже выпрыгнула наружу.       Кларк поспешил следом, бросив невольный взгляд на «Шевроле». Он посмотрел вниз — куда-то туда этот урод прикрепил датчик? — и, не занимая голову лишним, догнал Хойт.       — Если укроемся в здании, — заговорил он, — Харрис закинет в него гранаты — газовые, светошумовые, а может, и боевые.       Однако если гранаты будут не противотанковыми — Харрис, конечно, маньяк контроля, но не до такой степени, к тому же они очень тяжёлые, — то здания не обрушатся. Выбьются окна, разлетится всё внутри, возможно, возникнет пожар…       — Он сможет закинуть во все здания?       Хватит ли у него ресурсов. Вот что она имела в виду.       — Очень сомнительно, но сложно сказать наверняка.       — Значит, придётся рискнуть.       Кларк опять замолчал, ничего не отвечая. По большей части, сохраняя дыхание, ведь приходилось ещё и быстро бежать, и если раньше его лёгкие работали как надо, поэтому он долго не чувствовал усталости, то сейчас Хойт точно продержится дольше него.       Он не ошибся. Когда они приблизились к проклятому поселению, Кларк уже задыхался от бега. Сердце колотилось, в боку кололо, и, конечно, боль во всём теле не давала о себе забыть. Возможно, опасения перед неведомым так действовали на его усталый мозг, но позади он словно отчётливо слышал звук двигателя «Форда» Харриса. Хотя если бы Харрис находился так близко, как это казалось, — они не убежали бы.       В развалинах ничего не изменилось — будто бы могло, — тишина и разруха. В выбитых окнах домов проглядывалась грязная одежда, разбросанная по полу, что, как и раньше, наводило на мысль — возможно, здесь прячутся от холода бездомные. Если это так, Харрис убьёт их или даст уйти? В любом случае, следы людей были повсюду, но самих людей не было. Не пахло костром, только дул холодный ветер, и Кларк чувствовал, как полы рубашки разлетаются в разные стороны.       — Сюда! — Хойт дёрнула его вправо.       Вскоре Кларк понял, что они движутся к тому дому, в который когда-то он зашёл вслед за Дорианом. У Хойт тогда было что-то с рукой, лицо сильно попорчено, и она явно страдала от боли и переохлаждения. Не то что сейчас. Теперь она привела себя в форму, а от боли и переохлаждения страдает он. Правда, как и тогда, в его руках оружие, но и тут есть поправки: на Хойт ружьё наставлять нельзя. Оглядевшись, Кларк заметил то стекло, которое он разбил, выстрелив чуть выше плеча Дориана. И даже обломки разрушенного им стула всё ещё валялись на прежнем месте…       Он это делал?       Всё настолько изменилось, что он до сих пор не может себя узнать. Кто-то другой, может, и делал… Странно, что это был он.       Кажется, Хойт тоже обратила внимание на разбитое стекло, следом посмотрела на ружьё в его руках, и Кларк решил, что сейчас она попытается его разоружить, но Хойт промолчала. Тогда Кларк занял позицию в углу, прижавшись к стене, и навёл дуло на дверной проём.       — Уэйн не нашёл тебя, потому что здесь есть какое-то укрытие?       — Да, — подтвердила Хойт. — Я думала, для Харриса это незнакомая местность. Думала, что я знаю это место лучше, чем он…       Вздохнув, она не договорила.       — Но это не так? — В его голосе послышалась нервная усмешка.       Что, Харрис и тут его догнал? Воронка продолжает сужаться?       Хойт молча показала одноразовый телефон. Связи до сих пор не было. Значит, Харрис добрался до ближайшей вышки… А чтобы сделать это — ему надо было подготовиться заранее. Задолго до сегодняшнего дня. Он подстраховывался, не пригодилось бы, да и ладно… Значит, изучал местность, и в теории — мог изучить и развалины. Тем более когда-то Кларк сам выложил Харрису всё, что связывало Хойт с этим местом.       Хойт сдвинула в сторону тряпьё и надутый с улицы мусор. В той же куче мусора валялись ржавые столовые приборы — когда они заскрежетали по полу, внутри всё сжалось, и Кларк чуть не крикнул Хойт — «тише!»       Тише, иначе он услышит и придёт. Вот во что превратил его Харрис. Вот почему вернуться и избавиться от Харриса раз и навсегда было так важно.       Послышался ещё более громкий скрежет — Хойт дёрнула за ручку и открыла вход в очень узкий и неглубокий… погреб? Пространство было настолько маленьким, что если Хойт и поместилась там когда-то, то, наверное, присев и нагнувшись так, чтобы ноги прижались к животу. Возможно, там поместились бы двое детей, а вот двое взрослых — сомнительно. Уэйн не нашёл её, потому что у него не было времени на углублённые поиски, он заходил в дома, бегло всё осматривал и уходил. У Харриса времени больше.       — Допустим, он хорошо здесь ориентируется. — Хойт достала из ямы ещё один телефон. — Значит, может найти нас где угодно. Или закинуть в здания газовые гранаты, а уж газ достанет нас даже в погребе. В данный момент для нас это самая опасная граната. Вывод из строя базовых станций точно не останется без внимания, но прежде чем они разберутся, что к чему и здесь окажется хоть кто-то… Сколько времени пройдёт?       Из-за угрозы теракта шуму поднимется много, это правда, но и действия служб будут направлены на подавление возможного теракта и поиски ответа — зачем кому-то лишать глубинку сотовой связи?       Никто не укажет им правильного направления, не скажет — здесь тот самый Харрис, который потерялся пару лет назад. И нет, он не террорист, но станет им, если вы его разозлите. Действуйте исходя из этого.       — Нас двое. — Хойт выпрямилась и, не закрывая отверстия в полу, перешагнула его. — Харрис один. Не осталось никакого другого выбора, кроме как воспользоваться этим преимуществом.       Она тоже прижалась к стене, нацелила пистолет в преддверии мрачного и неизвестного будущего. Воспользоваться преимуществом? Это всё так правильно. Так логично. Просто беги, прячься или сражайся. Но если бы он мог говорить с Хойт начистоту, то, наверное, признался бы — «думаю, мы умрём». Вот что сделал с ним Харрис. Он настолько деморализован, что опять думает — вступить с Харрисом в открытое противоборство равносильно проигрышу. Их двое, они вооружены… В доме Морган всё прошло гладко — они же вышли! — но выбираясь из одной ловушки, он тут же попадает в другую. Снова, снова и снова.       Я всё ещё непобедим?       Скорее всего, они умрут здесь. Харрис сидел в этой глуши два года, тут всё — его территория, и бог знает, что ещё на этой территории припасено.       То, что Кларк умрёт вместе с Хойт, немного иронично. То, что он бросил Дориана в мотеле…       Было очень глупо.       А о том, что хочет с кем-то говорить — даже с ней, — Кларк тогда не соврал. Но Хойт нельзя такое слушать, она должна во что-то верить и пытаться. Она как оплот последней надежды, она не попадала раз за разом в ловушку, жила в своём доме, как за стенами крепости, занималась каждодневной рутиной и набиралась сил…       Её деморализовывать нельзя.