Метод кнута и пряника (An Approach of Carrot and Stick)

Первые месяцы после провала Нильской экспедиции прошли для Джонатана в тумане. Он помнил несколько моментов, идущих друг за другом, но не мог соединить их. Люди говорили, трогали и пытались расшевелить его. Мальчишка безмолвно подчинялся, напоминая машину из плоти и крови, и хотел, чтобы его оставили в покое. Как бы ни пытался, не мог вспомнить последние слова, сказанные отцу. Сообщил ли, что будет скучать? Что любит его? Что всегда гордился быть его сыном? Джонатан не мог отыскать воспоминания, а идея, что они неправильно расстались, что мальчишка слишком рвался попрощаться, была невыносима. Дио попросили выпроводить его из кабинета декана. Кросса попросили привести его в класс. – Пойдем, Джостар, – мальчишка помнил, как старший умолял, тряся того за плечи и пытаясь тянуть за руку. – Ты так далеко зашел и сейчас готов сдаться? – Тебе нельзя здесь быть, – едва бормотал Джонатан, – это дом Йорков. – Джостар, – прошептал Кросс, в его голосе скрывался страх. – Джостар, мы в соборе. Вот так всегда, думал Джонатан, люди мучились с ним, а их усилия шли в пустую. Вот так отец чувствовал себя, всегда любящий, но в большей степени раздраженный. Он знал, что ему нужно сделать, но услышал – Донагана, наверное? – чужой голос. Ему нужно одеться, умыться и снова идти в класс. Ему нужно переписать домашнее задание и помочь Уэббу с Уилкоксом сохранить их оценки. Джонатану должно быть не все равно, но ему плевать. На третью неделю выздоровления сам декан навестил мальчишку в общежитии Йорков. Терпеливо говорил, что у того было полное право горевать, но не так же долго. Будь Джонатан в лучшей форме, то, скорее всего, стал бы защищаться. Кем был декан, чтобы диктовать ему, как долго он может грустить? Какое право тот имел сравнивать потерю какого-то смутного кумира и потерю человека, с которым Джонатан сидел за столом с самого младенчества до юности? Мальчишка не желал говорить. Вместо этого он безразлично уставился на мужчину, и через некоторое время декан вздохнул и встал. Позже старший сын герцога Кенсингтона, выпускник из класса Йорков, пришел к ним. Как он объяснил Дио (ибо Джонатан до сих пор молчал), граф попросил его отца присмотреть за особняком Джостаров. Герцог хотел встретиться с Джонатаном и Дио. Все дела разрешились быстро, и вскоре слуги собрали их вещи. Кросс с грустью обнял Джонатана. Впервые тому захотелось сказать что-нибудь. – Прости, – все, что вытянул из себя, а после Дио помог ему забраться в карету. Когда они достигли зимнего особняка Кенсингтона, сам герцог приветствовал их в вестибюле. Он перепутал мальчишек, как и не пытался скрыть, что Джонатан был практически его отхарканной детской версией. Пустился в рассказы о неудачных ухаживаниях за единственной дочерью Джостаров, и каким заботливым был граф, а на протяжении всей истории мальчишка думал лишь о том, как плохо он знал отца. Герцог понимал горе Джонатана, отметив, что тот может тосковать сколько потребуется. Он без задержки послал в школу телеграмму и сообщил, что парни будут находиться под его опекой, даже предложил отправить их обратно в поместье Джостаров. Дио согласился, Джонатан – нет. Впервые за несколько дней он с силой выдавил «никогда», и герцог не поднимал эту тему снова. Тогда Дио спросил о наследовании. Кенсингтон объяснил, что в своем завещании мистер Джостар просил разделить особняк между двумя мальчишками, когда они повзрослеют, а титул графа отойдет Джонатану. Конечно, продолжал герцог, для таких особых обстоятельств следует пойти в суд – дети, в конце концов, потеряли отца на войне. Но Джонатан потряс головой, убежал прочь, и наследство тоже стало табу. В эти месяцы появилось много тем, о которых нельзя было говорить. К ним относились любые новости с Темного континента. Любые упоминания о генералах Гордоне и Вулзли. И, если кто-то произносил имя его отца, Джонатан бесшумно покидал комнату. Это ребячество, он вел себя хуже ребенка, не способным перенести потерю. Люди живут и умирают, прах к праху и так далее. Но смерть отца – бессмысленная смерть отца? Этого Джонатан не мог принять. Он провел в поместье Кенсингтонов три месяца, герцог – всего три недели. Богатство его семье принесли монополии на судоходных маршрутах в сторону ныне мирного Крыма, поэтому сам Кенсингтон постоянно был в командировках. Но тот приказал слугам слушаться Дио и Джонатана, как если бы они были его сыновьями, и ходили слухи, что герцог планировал усыновить их. Но Джонатану до сих пор было все равно. Почти каждую ночь он плакал, пока не проваливался в сон. – Чего ты хочешь? – однажды спросил Дио. В редкие моменты ясности Джонатан одевался, умывался и спускался завтракать. Мелкие детали, как, например, Дио за столом, напоминали о потере. У отца были безупречные манеры, и, вспоминая, мальчишка снова рушился изнутри. Дио проводил его к спальне, а Джонатан попросил того остаться. Кузен согласился, и мальчишка никогда не забудет, как Дио, который ненавидел прикосновения и людей в целом, позволил Джонатану вползти на свои колени, обнять свою шею и жалобно плакать на своей груди. Ему уже семнадцать лет, он выше большинства сверстников и продолжал расти, но был в курсе, как это стыдно – вести себя хуже ребенка. Вместо того, чтобы упрекать или осуждать, Дио просто гладил его волосы и сдвинул ноги, освобождая место. После того, как Джонатан совершенно испортил рубашку кузена, слегка скатился и сместился так, чтобы голова покоилась на бедре Дио. – Титул и документы, – закрыв глаза, прошептал он, – они твои. Дио хихикнул, достал свой платок и протер глаза мальчишки. – А ты, Джоджо? – спросил кузен, потянув того за щеку. – Что тебе останется? Джонатан тяжело рассмеялся. – А что осталось у меня? – возразил мальчишка. – Все, что я любил, забрали. – Я не позволю тебе умереть, – пробормотал кузен, – не так. Уверенность в его тоне заставила Джонатана вздрогнуть. Дио не продолжил разговор, и в итоге знакомые пальцы в волосах усыпили мальчишку. Быстро настал следующий месяц, и герцог Кенсингтон вернулся со знакомым лицом. Джонатан с Дио учились, когда слуги отвлекли их, призывая выйти в зал. Не веря своим глазам, Джонатан упал в обморок. Когда он проснулся, то снова оказался в спальне особняка Кенсингтонов. Морщинистая рука отца лежала на его лбу. Граф все еще носил обручальное кольцо жены. – Отец? – спросил мальчишка, ненавидев, как слабо звучал собственный голос. – Джоджо, – поприветствовал граф, – как здорово снова увидеть тебя. Заплакав, Джонатан сел и упал в открытые руки. – Отец, – рыдал он, – отец, мне казалось, что я не попаду в Рай… – Джоджо, о чем ты? Я до сих пор жив, как и ты, – его старик потрепал мальчишку за щеку, встал и начал вертеться со своим почти взрослым сыном. – Я заставил тебя волноваться, но не списывай меня со счетов раньше времени! Дио подбежал к ним, и мистер Джостар тоже поднял его. Они снова семья. – Кенсингтон, – сказал граф, как только они спустились вниз, – я благодарю тебя за то, что ты позаботился о мальчишках и предоставил им кров, но ты был слишком снисходительным! Четыре месяца без школы только из-за того, что все думали, будто я мертв? Если эти парнишки на самом бы деле получили наследство, то как бы управлялись с финансами? – Я уже слишком сожалеющий обо всем отец, – пожал плечами герцог. – На самом деле, – нервно посмеиваясь, подметил Джонатан, – прошло уже пять месяцев. – Я поддерживал контакт с остальными, – фыркнул Дио. – Джоджо, к сожалению, остался позади. – А-а-аргх! И экзамены в следующем месяце! – Подозреваю, что ты отправишь парней обратно в школу? – спросил герцог Кенсингтон. – Да. Ты можешь приготовить для них карету? – Но отец…! – Джоджо, я очень счастлив видеть тебя, -- Дио, тебя тоже -- но теперь больше не надо горевать, а лучше вернуться в школу. Вместо того, чтобы спорить, Джонатан обнял отца и сильно потряс головой. – Джоджо, – вздохнул Дио, – не будь таким ребенком. – Однажды старший брат – всегда старший брат, хех? – ухмыльнулся граф. Вошли слуги герцога и доложили, что карета тронется в течение часа. Кенсингтон приказал им упаковать вещи мальчишек, пока мистер Джостар сел с сыном и племянником для разговора. – Теперь, – начал он, неловко прочистив горло, – что касается моего выживания и задержки, как вы понимаете, за ними кроется неприятная история. Сегодня чуть позже я доложу Вулзли об этом и, вероятно, после – Парламенту. Джонатан поднял брови. – О чем ты? – Я не жалею о своих решениях, но должен понести ответственность за них, – челюсть графа напряглась, и он добавил. – Я не хочу вас тревожить, Джоджо, Дио, но, скорее всего, мне сделают выговор. – Но почему? – настоял Джонатан. – Разве ты не герой, отец? Смех мистера Джостара был удивительно пустым, а затем он потряс головой. – Джоджо, мой мальчик, на войне нет героев, – граф поднялся, как только у главного входа раздался цокот копыт, и попросил мальчишек последовать за ним. – Только благодаря поддержке герцога Кенсингтона Чичестер позволил вам вернуться. Корона может забрать наш титул. Мне будет очень жаль за любые изменения в вашей жизни, но я хочу, чтобы вы знали -- Джонатан прервал его, заключив в объятие. На этот раз оно было сильнее предыдущих. – Отец, – успокаивал он, – я знаю, что ты хороший человек. Ты жив и в порядке, мне большего не надо. Даже если Королева оправит нас на улицы, я никогда не перестану гордиться -- гордиться тем, что ты мой отец. – Живой родитель лучше мертвого, – тихо согласился Дио. Безоговорочная поддержка выжила из глаз мистера Джостара слезы. Он снова обнял обоих парней, отдал им еще одну внушительную сумму денег и пообещал, что, как только суд решит его судьбу, сразу отправит письмо. Поездка обратно проходила в тишине, сломленная только одним коротким разговором. – Спасибо, – Джонатан был серьезнее некуда, выражая признательность, – без тебя, Дио, я бы, наверное, уже сдался. Кузен посмотрел на него с непроницательным выражением, но затем оно сделалось мягче. – Не стоит благодарности, – пробормотал Дио и повернулся к окну. – Возвращение твоего отца тоже застало меня врасплох. Джонатан смог расшевелить его на пару минут, спрашивая, как дела у остальных парней. Как только Дио начал резко отвечать, мальчишка оставил того в покое. К тому времени, когда они вновь пересекли ворота Чичестера, новости из Лондона уже достигли школы. Классы были на уроках, смотритель Йорков помог им устроиться. Как оказалось, даже влияния герцога Кенсингтона не было достаточно, чтобы поддержать порядок: в их отсутствие Дио лишился своей должности. Из-за этого Джонатана отправили обратно к Ланкастерам. Кросс, конечно, очень радовался его возвращению, а Уэбб и Уилкокс стащили конфет и закусок для импровизированной вечеринки. И Джонатан смеялся, ибо был счастлив вернуться. Суд над графом состоялся во время экзаменов. Перетасовываясь между классами, другие ученики шептались между собой. Джонатан пытался не слушать их, напоминая себе, как ему повезло, – как он всегда будет благодарен – что у него есть отец: здоровый и живой. Палата лордов обвинила мистера Джостара в дезертирстве и пособничестве врагу. Хотя ни его особняк, ни имущество не тронули, он без чести освобожден от своего титула и должен выплатить Короне штраф в размере десяти тысяч фунтов. Позже Джонатан узнал, но не из уст отца, что граф поставил безопасность местных женщин и детей превыше пересечения Нила. Это, заключила пресса, послужило причиной того, что экспедиция генерала Вулзли опоздала. Газеты жаждали крови; Парламент, ослепленный популярностью и деньгами, быстро согласился. Хотя он пытался оставаться в неведении, – и даже друзья скрывали от него информацию – но к Джонатану в руки попала газета, которая порочила отца. Мальчишка сохранял веселый настрой и оставался на четвертом месте в классе, на три места позади Кросса, несмотря на то, что пропустил пять месяцев. Во время экзаменов Дио изнурял себя. Он намеревался отвоевать свою позицию, как объяснял сам, и не согласится на меньшее. Джонатан оставил кузена в покое, рассудив, что пять месяцев на одном месте любого утомят. Его компания безусловно была не самой лучшей. А затем он вспомнил, как Дио впервые вытащил его из болота горя, и вновь почувствовал благодарность. И правда, мало кто мог заменить семью – Джонатан думал, что не выжил бы после смерти Эрины и Дэнни, еще меньше шансов осталось бы после предполагаемой гибели отца, если бы кузена не было рядом. Из-за Кросса и Донагана (которые до сих пор были на волосок выше Джонатана) другие не доставали мальчишку. Напрямую, по крайней мере. Но когда патриарх семьи умер, – дедушка Кросса и Донагана – они уехали на месяц, чтобы присутствовать на похоронах старика. Уэбба и Уилкокса, умных и злобных, не было достаточно, чтобы держать толпу в страхе. И поэтому Джонатан столкнулся с другой группой, пока зажигал свечи в соборе. Чужие шаги были обычным делом, но когда он почувствовал руку на своем плече, то от удивления запищал, подпрыгнул и уронил спички. – Так-так-так, кто у нас тут? – поинтересовался заводила. И затем продолжил, ответив на собственный вопрос. – Да это же мистер Джостар, сын предателя! Лоуренс Роланд, старший сын семейства Роландов, ухмылялся. Джонатан осторожно рассматривал кучу парней. Желание защитить имя отца было сильно. Прежде чем повернуться к злоумышленникам, он поднял спички и вернул их в коробку. – Вам чем-нибудь помочь? Парни расхохотались. – Вам чем-нибудь помочь? – фальцетом повторил мальчишка с четвертого курса. – Да, раз ты упомянул, Джостар, – хлопнул в ладоши Роланд, – ты можешь нам помочь. С необъяснимым терпением Джонатан слушал, как другой парень рвал и метал о том, что он должен был оказаться в центре внимания, что он станет старостой Ланкастеров, а из-за того, что до Кросса было не добраться, Джонатан стал его мишенью. И так начался длинный список реальных и воображаемых пунктов о том, как преподаватели хвалили его, как декан регулярно переписывался с его родителями, и как он не получил место заместителя из-за бесполезного Кросса. – А теперь еще и ты, – прошипел Роланд, наклонив подбородок, чтобы взглянуть на Джонатана. – Деревенская мразь, которая провальсировала весь четвертый год и стала чертовой знаменитостью. Где твоя слава и удача теперь, Джостар? Где престиж твоего отца и кузена? – Это все? – спросил Джонатан, голос был удивительно ровным. И когда парень назвал его отца трусом, предателем и дезертиром, пришло время остановиться. – Скажи это еще раз, – сжав ладони в кулаки, потребовал мальчишка. – О -- охо-хо! – вырвалось у самого младшего ученика. – Похоже, он хочет драки! – Как и его старик, ха? – Он наверняка убежит -- Роланд не закончил свою насмешку, потому что Джонатан впечатал тому кулак в лицо. Перестарался с силой удара, и это было некрасиво – настолько, что сам мог признать это. Он провел два месяца, мирясь с сыпавшейся отовсюду клеветой, поэтому возможность ударить одного из критиков оказалась соблазнительной. Роланд поставил слабый блок, а его подручные вырвались вперед на защиту, но даже численное превосходство не помогло им. Джонатан все-таки провел свою юность в драках с деревенщинами и Дио. Эмоции выплескивались через край, он помнил, как угрожающе вытирал кровь с костяшек пальцев. Остальные подручные давно убежали, а Роланд кричал, что скорее умрет, чем позволит такой несправедливости остаться безнаказанной. Когда Джонатан рассказал об этом Уэббу с Уилкоксом, те кричали и хлопали в ладоши, поздравляя с тем, что он показал «упрямому зануде», где раки зимуют. И Джонатан расслабился, разделив ужин с ними. Позже хотел извиниться и объясниться перед Роландом и его друзьями. Но их нигде не было. Спустя три дня Джонатана вызвали в кабинет декана. Роланд был уже там. Несмотря на все еще фиолетовый синяк, его лицо исказилось от ликования. Декан сообщил Джонатану, что очень разочарован его поведением. Одно дело буянить, но совсем другое – нападать на других во время молитвы? Он рассматривал мальчишку на должность заместителя, только теперь ясно, что это слишком большая ответственность для него. Джонатан сидел смирно, словно статуя, не в силах защититься от ложных обвинений. Из-за того, что Роланд был сыном эрла, а Джонатан – сыном графа, – с довольно плохой репутацией – наказание соответствовало их статусам. В оцепенении он слушал, как им назначили пятнадцать ударов плетью, три для каждого. Нижняя губа Роланда дрожала, очевидно, он ожидал большего, но декан напомнил ему, что разница между ними была небольшой. У Чичестера имелась комната для телесных наказаний. Человек, который все это осуществлял, был одет как палач. Лицо, скрытое капюшоном, приказало Джонатану выбирать между ягодицами и спиной. Мальчишка выбрал спину, снял пиджак и рубашку. Мастер побоев позволил сложить одежду и сообщил, что надо положить руки на стену. Не будь Джонатан сыном графа, его бы заставили считать. Когда он отключился на девятом ударе, в лицо плеснули холодной водой. Все закончилось, но мальчишка ничего не чувствовал, – даже думать не мог – а медсестра, ждущая до этого снаружи, ворвалась внутрь, положила его на носилки и понесла в лазарет. Стоило проснуться в следующий раз, Джонатан уже лежал на животе в лазарете. Застонал и попытался двинуться, но рука коснулась кожи, призывая остановиться. С трудом мальчишка поднял голову и увидел Дио. Только выражение его лица было очень чужим. Он никогда не забудет, какую пылающую ненависть видел в глазах кузена. Джонатан испустил мучительный вздох и опустил взгляд. – Ты в курсе, что выглядишь довольно жутко? – рассмеялся он, пытаясь приукрасить обстановку. – Не волнуйся, это довольно обычное наказание. К тому же, теперь я знаю, через что прошел Уилкокс! Я же первый начал. Через некоторое время Джонатан снова приподнял глаза. – Дио…? – спросил он, голос слабел под тяжелым выражением лица. На секунду взгляд Дио стал мягче. Затем тот развернулся на пятках и молчаливо ушел. Джонатан слишком хорошо знал своего старшего кузена. Лучше большинства людей. И, хотя его мускулы болели (не стоило упоминать о спине), он выдохнул во второй раз, собирая все свои силы, чтобы встать с кровати.