Метод кнута и пряника (An Approach of Carrot and Stick)

Пытаясь защититься от горя, как бывало в прошлом, Джонатан ушел в себя. Он словно зритель, свидетель смерти, рассказчик без голоса – не мог ни говорить, ни действовать. Пришел священник, который провел последний ритуал, а Джонатан не верил, что отец мертв. Плакал ли, когда преподобный ушел? Он не знал, ибо видел только главу церкви, который, как и семь лет назад, утешал после смерти близких. Только Дио знал, что нужно сказать. Джонатан помнил, как его отвели обратно в спальню. – Отдыхай, – приказал кузен, надавив на лоб родственника. «Как тебе удалось?», так хотелось спросить, «Как жить после потери отца?». Но Дио смотрел тем же раненным взглядом, поэтому слова застряли в горле. Поблагодарил ли его? Надеялся, что да, ибо он не сможет жить без Дио. Кто организовал похороны? Должно быть, кузен, которому помогли слуги, потому что Джонатан ничего не помнил. В оцепенении он шатался по коридорам, задерживаясь на каждом напоминании об отце. – Граф, – звал дворецкий, а сердце Джонатана на мгновение останавливалось. – Граф Джостар. Но прежний граф мертв, и теперь ему принадлежал титул. Это казалось такой тяжестью на языке, столь чужим звуком для ушей. Отец был идеальным аристократом; Джонатан – всего лишь беспомощный ребенок. Он рад, когда за день до похорон прибыл герцог Кенсингтон, чтобы снять бремя подготовки с плеч Дио. Каким-то образом Джонатану удалось умыться и одеться для похорон. Конечности жили своей жизнью, но мысли подозрительно прояснились. Всю прошлую ночь он придумывал траурную речь. – Джонатан Джостар, – говорил своему отражению в зеркале, хмурясь от воспаленных глаз и жирных волос, – тебе двадцать лет. Ты проводишь отца подобающим образом. Эти похороны должны почтить жизнь, которую он прожил, не позволяй себе утонуть в горе. Удовлетворенный заявлением, Джонатан быстро помолился перед тем, как спуститься в гостиную. – А, – произнес герцог Кенсингтон, взяв его за предплечье и подтолкнув в сторону обеденного зала, – тебя искал твой кузен. – Джоджо, – приподнимая брови, поприветствовал Дио, – смотрю, ты привел себя в порядок. Он поставил кружку, подошел ближе и потрогал лоб Джонатана. – Ну, да, – пауза, отчаянные попытки подобрать слова, – не тебе же таскать меня все похороны. Дио издал звук, похожий на смех, поправил галстук и лацканы Джонатана. Затем отступил назад и улыбнулся. – Держи, – заговорил он, передав кружку, – какао. – Ох. Спасибо, – Джонатан подул на напиток и вдохнул знакомый сладкий аромат. После трех глотков убрал чашку, сильно нахмурившись. – В чем дело? – Не знаю, – еще раз отпил. – Странное послевкусие. – Отдай мне. Послушно передал кружку обратно Дио, который понюхал и попробовал напиток. – Оу, – вырвалось у него, – какая жалость. Наши чашки перепутали. – Ты пьешь какао? – Оно хорошо перебивает вкус тинктуры. Тоника, в смысле. – Ты принимаешь тоник?! – внезапно всполошился Джонатан. Быстро потрогал лоб и щеки Дио. – Зачем? Ты заболел? – Нет, – и на долю момент он выглядел так, будто испытывал неудобство, – это… чтобы успокоить нервы. Куратор посоветовал пить его перед экзаменами. Извини, сейчас принесу твою чашку. Дио поставил какао и ушел на кухню. Как ни странно, Джонатан чувствовал облегчение – кузен тоже проходил через подобное. Возможно, тому было лучше знакомо горе, особенно после смерти матери и отца. Если Дио смог преодолеть свои эмоции или, по крайней мере, взять себя в руки на время похорон, то Джонатан должен следовать его примеру. – Держи, – прошептал Дио и передал другую кружку. – Повар, наверное, перепутал их. Они стояли в удобной тишине несколько минут, допивая какао. – Как ты себя чувствуешь? – спросил Дио после того, как они закончили. – Нормально. Конечно, какой-то частью я не хочу во все это верить. Как было с Нильской Экспедицией. – Но ты вырос. – Да? – Если не умом, то в массе, – поддразнил Дио, дернув Джонатана за ухо. – Отдай мне кружку – отнесу ее на кухню. Я сказал герцогу Кенсингтону, что мы произнесем речь. Ты же хочешь, да? Ну, говорить. – Да, – кивнул Джонатан, – я написал речь. – Хорошо. Другие хотят поговорить с тобой. Прими их соболезнования и прочее. Пока Джонатан выслушивал хор из «Я так сожалею о вашей потере», Дио направился на кухню и положил обе кружки в мойку. Затем он взял ложку и пошел в уборную, где вставил ее себе в рот, чтобы вызвать рвотный рефлекс, пока из желудка не вышло какао и большая часть завтрака. Дио убрал все за собой, вернулся на кухню и бросил ложку в раковину, прежде чем взять стакан воды и немного хлеба. - Когда Джонатан не подвергся эффекту тоника после того, как тело графа опустили в могилу, а все гости ушли, это начало беспокоить. Герцог Кенсингтон остался еще на некоторое время, напомнив, что позже нужно отпеть умершего. Это был вопрос из вежливости, ибо все знали обычаи. Он заметил болезненное выражение Джонатана и деликатно добавил, что солиситор может подождать. – Хорошо, что ты говорил после меня, – подметил Дио, когда притащил Джонатана к обеденному столу. – С чего это? – Моя речь не предназначалась для слез. – Эй! Я плакал после нее. – Да, но ты еще и произнес свою. Она была очень неплохой. Я уверен, что отец гордится тобой. – Мне кажется, что у герцога Кенсингтона речь вышла лучше, – оспорил Джонатан. – Отцу бы понравились его слова, я никогда не знал, что они… Вдруг он замолк, схватившись за голову. Игнорировал это чувство все похороны, принимая за горе, но оно никуда не исчезло. – Джоджо? Что с тобой? – Ничего. У меня просто… немного голова кружится. – Вот, – настоял Дио, толкнув в ладонь Джонатана свой бокал с вином, – выпей. Это успокоит тебя. – Как скажешь… – начал Джонатан, взялся за стеклянную ножку и преподнес напиток к губам. Прошло полчаса, и Дио оказался прав. Хотя неприятное чувство осталось, голова, по крайней мере, куда прочнее ощущалась на плечах. Он даже сумел поддержать разговор… что-то о местной церкви, которая нуждалась в ремонте. Через несколько секунд головокружение вернулось с двойной силой – усиленное алкоголем. – Дио, – простонал Джонатан, уперевшись лбом о стол, – я чувствую себя -- нехорошо. - Джонатан не мог вспомнить, что происходило потом. Встал ли он? Мог ли стоять? Наверное, потому что после этого он оказался перед статуей богини любви. Она выглядела по-другому. Более… красочно. Слышал слова, но не мог их разобрать. Был Дио, и он шевелил губами. Джонатан смеялся, потому что тот напоминал мима, который кричал без слов. Особняк казался таким живым, словно сошел с картины. Возможно, он умирал. Возможно, вознесение на Небеса напоминало нелепый парад. Кто, размышлял Джонатан, выдумал, что у Всемогущего было чувство юмора? Церковь должна сжечь этого лжеца, так некрасиво говорить. Но сейчас верил этим словам, загнанный в ловушку фантастического мира. Он все еще смеялся? Он все еще в особняке? В какой-то момент увидел звезды, поэтому предположил, что оказался снаружи. Где-то в небе – или это потолок? или стена? – показалась Каменная Маска. Это та самая Маска, которую он изучал, за исключением того, что она была более живой. Ее твердые губы шевелились и, в отличие от кузена, из них выходили звуки. Мама, вдруг подумал Джонатан. Конечно, маска будет звучать как мама. – Надень меня, – произнесла маска, кривляясь выдуманными губами, щеками и бровями. – Надень меня, и ты встретишь свою мать в Царстве Небесном. Джонатан объяснил, что никогда не видел маму, и волновался, понравится ли он ей или нет. Еще не разгадал секрет маски и не стал джентльменом. – Джоджо, – снова сказала маска, на этот раз голос напоминал отца, – Джоджо, я скучаю по тебе. Если я надену маску, спросил он, то попаду в Рай? – Да. Да, да, да. Теперь на нем оказались руки Дио, или они вовсе не покидали его, а Джонатан только сейчас заметил. Посмотрел на кузена, который казался необычно тусклым. Нет, это неправильно. Дио был центром внимания и тем, кому Джонатан обязан больше всех. Оу, внезапно пронеслось в мыслях, все было так просто. – Дио, – слышал Джонатан свой певучий голос. – Дио, ты бы хотел попасть в Рай? - Что случилось после? Он не знал. Не хотел знать. - Когда Джонатан проснулся снова, то оказался в темной комнате на множестве подушек. Была одна красная свеча: мерцала, мерцала! Знал, что должен испытывать страх. Как свеча может быть красной? Кто зажжет такую в его комнате? Отец давно поставил современное освещение. Не мог отвести от нее взгляд. Хотелось прикоснуться к свече. Сделал ли он это? Встал ли? Что бы ни произошло, он не подошел близко. Спи, сказала маска. Джонатан так и сделал. - В следующий раз, когда он открыл глаза, то обнаружил, что на глазах лежала ткань. Стоило потянуться, дабы убрать ее, как почувствовал, что правая рука и запястье были перевязаны. – Граф! Вы очнулись! – воскликнула служанка. – Ох, слава небесам. Пожалуйста, подождите, я позову вашего кузена! Раздался звон подноса, который поставили на тумбочку, а затем послышался запах горячего чая и молока. Затем звук шагов горничной, сопровождаемый хлопаньем двери и поспешным топаньем. – Джоджо, – ворвался в комнату Дио, – ты проснулся! – Дио, – снова попытался снять повязку, – что происходит? Помоги мне снять это, пожалуйста? – Нет, постой, – остановил его руку Дио, прежде чем аккуратно помог сесть. Не видя ничего, Джонатан лишь чувствовал чужой вес на матрасе. – Джоджо, – начал Дио, голос непривычно дрожал. Джонатан чувствовал, как кузен погладил его по голове и поцеловал в лоб. – Дио, – пробормотал он, – что ты -- – Тихо. Молчи и слушай меня. Джоджо, – повторил Дио, – Джоджо, знай -- знай, что я никогда в жизни не обвиню тебя, хорошо? – Дио, прошу…! – Скажи «да». – Хотя бы сообщи мне, что -- – Просто скажи «да»! Удивленно и послушно пробормотал «да». Дио, кажется, расслабился и коснулся его щек, прежде чем обернуть руки вокруг плеч Джонатана. – И знай, – продолжил он, – что бы ты ни сделал, – абсолютно все – я не стану тебя ненавидеть, да? Джонатан прилежно повторил еще одно «да». – Хорошо, – разорвал объятие Дио, еще раз поцеловал его лоб и снял повязку с глаз. Полуденное зимнее солнце заставило Джонатана зажмуриться. – Джоджо, – выдал Дио, отчаянно схватившись за левую руку Джонатана, – Джоджо, ты не виноват. Ты и так достаточно страдал -- не должен был… так не должно было выйти… Он взглянул на Джонатана с искренней мольбой, а все детали происходящего ставали на свои места. – Дио, – вышло с кашлем, будто кто-то пытался задушить его, – Дио, я сделал это с тобой? – Ты не виноват, – повторил Дио, словно ложь, прозвучавшая множество раз, может стать правдой. После пошел поток из оправданий: как перепутал какао, как должен был заставить Джонатана избавиться от тоника, как невнимательно отнесся к его состоянию на похоронах, как не следовало давать вино после. А на протяжении всей длинной речи Джонатан видел бинты на чужом лице. – Джоджо, – выдавил из себя Дио, нервно сжимая и разжимая ладонь кузена, – Джоджо, во всем я виноват. «Как я дошел до такого?», задавался вопросом. Когда превратился в того, кто не мог нести ответственность за свои действия, – того, кто перекладывал вину на жертву? С каждым оправданием, срывавшимся с губ Дио, – Дио, который пожертвует всем ради него – Джонатан ненавидел себя больше. Он выпил лишь четверть какао. Дио допил остальное и не собирался убивать своих близких. Пораженный сумасшествием, Джонатан желал узнать тяжесть преступления. – Дио, – прервал он, – я хочу увидеть. – Что? – Рану. Я хочу увидеть рану. – Не говори глупостей, Джоджо. Я прощаю тебя, хотя ты ни в чем не виноват, так что, прошу, просто -- – Дио! – прорычал Джонатан, отдернув ладонь. – Я не ребенок! Ты не в праве защищать меня! Я -- только я ответственен за свои действия, поэтому хочу увидеть, что натворил! В ответ Дио напряг челюсть и ожесточил взгляд. – Пожалуйста, – шепотом сказал Джонатан, – я не вынесу всего этого. Сомнение отчетливо отобразилось в выражении лица кузена. Наконец чужие плечи опустились, Дио закрыл глаза и медленно начал разматывать бинты. Когда его раны открылись, Джонатан отшатнулся назад со всхлипом. – О Боже. Дио, прости меня. Мне так, так, так жаль, – наклонил голову, без стеснений плача. – Ну-ну, Джоджо, все не так плохо. Доктор сказал, что даже шрама не останется. Хочешь, я тоже развяжу твои бинты? Заверю тебя, ты в куда более жалком состоянии, – снова погладив его по голове, вздохнул Дио. Он занялся повязкой, а затем рукавом вытер слезы с щек Джонатана. – У нас, разумеется, еще свежие раны. Но и не такое случалось. Через несколько месяцев от них следа не останется. Но Джонатан не переставал плакать. Через некоторое время Дио вздохнул, размял пальцы и протянул их под подбородок кузена. Джонатан вскрикнул и отскочил, похрюкивая от смеха. – Дио! – пробормотал он, вытирая глаза. – А это за что?! – Так-то лучше, да? – ущипнув его за нос, спросил Дио. – Не слишком много думай над такими вещами, Джоджо. Каждый совершает ошибки, и это была случайность. – Но -- ! – Теперь, когда ты проснулся, надо позвать доктора. Он хочет перепроверить нервные окончания твоей руки или типа того. – Дио, – обратился Джонатан, как только кузен собрался уйти. – Что? – Прости меня. За это и, ну, за все. Мысли не покидали несправедливость и горе, которые он причинил кузену, что заставляло сердце сжиматься. – Джоджо. Что я говорил о ненужных раздумьях? – затем Дио сделал паузу, задержавшись. – Если тебя это утешит, я делал вещи и похуже. После смерти моей матери. «Что ты имеешь в виду?», хотел спросить, но Дио уже вышел за дверь. Джонатан наклонился вперед, хватаясь за простыни. Печаль не была оправданием. Взрослые мужчины, особенно с высшим образованием и из дворянского рода, должны нести ответственность за свои действия. Зная, что надо сделать, он позвал горничную, чтобы та прислала к нему дворецкого. Дворецкий семьи Джостаров, разумеется, умел читать и писать. - Когда Дио вновь вошел в комнату Джонатана, то обнаружил своего кузена, который сидел ровно. – Доктор приедет через час или два. – Понятно. Джонатан сделал глубокий вдох, прежде чем поставить свою печать на конверте. – Что это? – Письмо. Отправь его за меня, пожалуйста. – Джоджо, – лицо Дио помрачнело, когда он увидел адрес. – Подумай о том, что сказал отец. Он бы хотел -- – Я слишком долго был ребенком, – зловеще прервал Джонатан. – Спасибо, Дио, правда, что оберегал меня все эти годы. Я, конечно, продолжу доверять тебе. Но если я унаследовал титул, то… ну. Пришло время повзрослеть. – Не хочешь еще раз это обдумать? Такая возможность. – Нет. Не хочу. В последнее время Дио часто уступал ему, заметил Джонатан. Отстраненно размышлял, виновато ли в этом горе или насилие, которые пошатнули решимость кузена. – Хорошо, – смягчился Дио, – тогда пошлю слугу на почту. - Доктор пришел и ушел, сообщив, что все в порядке, и что Джонатан сможет снять повязки через две недели. Он также подтвердил слова Дио: на лице не останется шрамов. – А я что говорил? Перестанешь раздувать из мухи слона? – Нет. Но мне стало легче. – Тогда нет смысла продолжать, – выдохнул Дио, подняв ложку. – Это правда необходимо? – проскулил Джонатан. – Око за око. Я же говорил, что мы поменяемся местами. – Негодяй, – хмыкнул Джонатан и высунул язык.