Do you

Подбрасывая сверкающую в заходящем солнце монетку, Чимин, болтая ногами и сидя на краю крыши, наблюдает за развернувшимся над ним действом: за снующими по полосам машинами, за людьми, ничем не отличающимися друг от друга, которые вряд ли поднимут головы — они смотрят в ноги, точно боятся споткнуться или надеются найти потерянные каким-нибудь зевакой воны. Летний ветер касается оголённой кожи рук, пробирается под широкую футболку, сушит губы, взъерошивает и без того не уложенные волосы. Наверху спокойно и внутри где-то просыпается чувство необходимой «почти свободы» — почти независимости, почти счастья. В этом шумном вихре внизу так легко потеряться и казаться жалким, ненужным пятном — вот так просто слиться с толпой, протекая по одной из серых рек — на самом деле свинцовой. А здесь хотя бы никто не достаёт извечными вопросами о будущем — Чимин и сам не задумывался о нём и не любил, когда кто-то заводил трель о надобности найти своё место. Дело ведь в том, что под «своим местом» все имеют одно и то же – дом, семья, работа в офисе со стабильным заработком и раз в год отпуск на Чеджу (если повезёт). А Чимину хочется думать, что он особенный — только это сложно, быть особенным среди других семи миллиардов. Цифры пугают. Услышав шорканье позади себя, Чимин поймал подкинутый в воздух серебряник и, не оборачиваясь, перешёл к разговору: — Правда, что если скинуть монетку с большой высоты — она способна проломить череп? — Миф, — кратко отвечает Юнги — больше некому. Кроме Мина и Пака на крыше никого никогда не бывает — по крайней мере, не в это время. К тому же Чимин научился различать шаги Юнги среди сотен других — он шоркает подошвами, еле слышно стирает старые джорданы гравием и песком, а потом удивляется, почему обувь долго не держится. Ещё в Юнги есть уникальные черты, которые выучил Чимин наизусть и ни с кем делиться не собирается — ему нравится лёгкая неряшливость хёна, скрипучий тон, чуть шепелявое произношение и любовь к цитрусовому парфюму. Юнги чем-то схож с сухим ветром, да и прикосновения его прохладных пальцев почти невесомые, но умеющие заставить тело Чимина покрываться мурашками. — Что ты делаешь здесь так рано? — интересуется Юнги, расстёгивая молнию чехла и доставая оттуда сложенный телескоп. — Мне нравится наблюдать за закатом, — не оборачиваясь, отвечает Чимин. Он предугадывает, во что сейчас одет Мин, закрыв глаза и очерчивая белую футболку, клетчатую рубашку, повязанную на бёдрах, потрёпанные джинсы и сморщенное из-за яркого солнца лицо — словно лимон съел. Однако бейсболка, должно быть, снова повёрнута козырьком назад, а чёлка забавно торчит — Чимин улыбается, когда поворачивается к Юнги и смотрит на старшего в упор. Тот ведёт бровью: — Что? — Я тебя наизусть знаю, хён, — поёт Чимин и ловко перекидывает ноги на безопасную территорию, ощущая твёрдую поверхность стопами и разминая конечности. Юнги на это лишь закатывает глаза — этот Чимин, странный, говорливый, совершенно несерьёзный мальчишка при первой встрече вдруг оказался проблемой и его личным якорем на шее — жутко тяжёлым, но без него Юнги бы обязательно сгинул где-нибудь. Ведь Чимин изучил Мина вдоль и поперёк, а таких людей следует держать около себя. Как можно ближе. — Может, подсобишь? — указывая на громадный телескоп, предлагает Юнги. Чимину остаётся пожать плечами и помочь с телескопом. Когда все нужные части были соединены, то небо уже окрасилось в черничный цвет, и, к счастью, синоптики оказалась правы — облачности не ожидается. Остаётся несколько часов до звёзд, но ни Юнги, ни Чимин не ноют, что пришли слишком рано — Пак расстилает принесённый плед и достаёт термос с горячим какао — протягивает Юнги стакан и разливает пахучую жидкость поровну. — Знаешь, хён, я тут подумал немного, — начинает Чимин, потягивая какао из стаканчика, — что люди делятся на три типа. — Серьёзно? — хмыкает Юнги. Он в курсе чиминовой любви разделять всё на категории — сам недалеко ушёл от этого, только Юнги, по большей части, делил на два типа: нравятся и не нравятся. Пак относится к первому, однако имеет обыкновение перескакивать за линию «ненавижу — бесит до дрожи в коленях» — потому что Чимин… с ним толком ничего не понятно, а Юнги не нравится, что он не может разобраться со своими эмоциями и чувствами на протяжении двух лет, что они встречаются. Ну, как встречаются — просто Чимин приходит к нему домой, зависает на кухне, готовит рамен и составляет плейлисты на вечер; ещё он любит держаться за руку, носом зарываться в рубашку Юнги, дышать в шею, целовать за мочку и говорить всё, что в голову взбредёт. — Некоторые люди похожи на звёзды, — тем временем продолжает Чимин, неосознанно поднимая голову к небу и улыбаясь своим мыслям. – Они, даже если исчезли, продолжают светить ещё долгое время. Есть люди-астероиды — знаешь, такие стайки пылающих глыб — пролетают мимо и никакого прока. А есть люди — чёрные дыры — они заглатывают, разрушают, стирают по самое основание, и сами при этом остаются пустыми. Наверное. Потому что никто ведь не знает, что внутри чёрной дыры — может, там целые вселенные, может, там есть нечто более прекрасное, чем свет давно угасших звёзд. — Это странное сравнение, — хрипит Юнги. — Ну, да, однако, я в курсе, что тебе нравится подобное. — Чимин по-детски улыбается, жмётся плотнее — Юнги замечает мурашки по его коже и советует накинуть рубашку, а Пак всегда слушается старшего, несмотря на бунтарский характер — ему нравится до жути, когда хён напоминает, кто из них круче. Когда звёзды начинают появляться, Юнги поднимается и кряхтит из-за затёкших мышц — потягивается и пару раз прыгает на месте, а затем настраивает телескоп, наклонившись перед ним и еле заметно улыбается. Чимину нравится наблюдать, когда Юнги такой — настоящий, с небом тэт-а-тэт. Словно вырезанная из бумаги фигура, его силуэт белеет на фоне тёмно-синей ночи, а худые бледные пальцы изящно обхватывают искатель, чтобы не повредить механизмы. Юнги разыскивает что-то, а потом, остановившись на мгновение, знаком подзывает оцепеневшего в наблюдении Чимина. — Ух ты! Что это? — бормочет Пак, рассматривая свечение, слабо напоминающее какую-то птицу. — Созвездие Совы, — поясняет Юнги. — Нравится? — Очень! Чимин вздрагивает, когда Мин обходит со стороны и осторожно приобнимет сзади, чуть меняя угол обзора телескопа. Он даже не успевает словить, что хотел показать Юнги, отстраняясь от окуляра и сталкиваясь с глазами напротив — тёмными и блестящими. Когда Чимин так красочно описывал типы людей, то у Юнги складывалось впечатление, что он наверняка знает, к какому типу относится сам Пак — к людям «Чёрным дырам» — чёртова впадина, беспросветная и захватившая Мина с головой. Он такой простой и непонятный одновременно — этот Пак Чимин, мальчишка с детской улыбкой и космосом в грудной клетке, который вот так просто разучивает привычки окружающих, но постоянно ошибается, выбирая самых никчёмных и таких, как Юнги — острых, точно шипы окаменелых звёзд, давно погасших даже для землян. Однако Юнги чувствует, как вспыхивает меж губ и появляется невидимая на самом деле, воображаемая искра в несколько тысяч вольт, когда Чимин касается его ненавязчиво — такова уж у него природа — осуществлять желания Юнги, о которых он никогда не скажет вслух. А Юнги остаётся отвечать, закрывать глаза и задерживать дыхание, немного дрожать из-за более холодного наверху ветра или из-за близости с тёплым Чимином. — Кхм, так… как тебе Кассиопия? — сипит Мин, нехотя оторвавшись от Пака. Тот криво улыбается, облизывая влажные губы и кивает: — Я не успел распробовать, — заговорщицки бормочет Чимин, и речь однозначно не о созвездиях.