Do you

На Юнги чёрный растянутый балахон, капюшон падает на лицо, из-под длинных рукавов выглядывают тощие бледные пальцы с красными кутикулами — вечная привычка грызть ногти при повышенной нервозности. В плеере играет что-то из нирваны, сорванный голос Кобейна бьёт по вискам грубыми нотами и отдаётся пульсацией барабанных ритмов. Он продолжает кричать на злобу дням, а Юнги просто покачивает головой и следит за линией метро, чтобы не пропустить свой поезд. Те мелькают туда-сюда, забирают нескончаемые потоки людей, и Мину интересно, закончатся ли они когда-нибудь — как какой-то круговорот. В конце концов, лица меняются восковыми масками и больше не напоминают «людей» — существа, как массовка для фильма, где в главной роли Мин Юнги — он фыркает, думая, что выглядит точно так же безлико, как и все остальные. Никому не нравится метро, однако оно остаётся единственным местом, где можно остановиться и подумать, находясь при этом в движении и не волнуясь о бездействие. Участь современного поколения — считать себя ненужными времени; обвинять и ненавидеть всё вокруг, любить препараты, вырывающие из реальности хотя бы на пару часов. Никто не видит этого, но у Юнги на руках синяки от уколов, в голове полный хаос и нескончаемое жужжание, словно кто-то переключил на неработающий канал радиовещания. Поэтому он не снимает наушников — продолжает слушать крики умерших рок-звёзд вместо собственных воплей, отравленного маленького существа, запертого в черепной коробке. Маленькая смерть каждый день и воскрешение по пятницам с помощью одного укола — так просто. Однако это только сейчас Юнги понимает, что доверять вывескам с объявлениями о бесплатном входе не стоит — выход зачастую оказывается платным. Мотылёк, что летит на свет — такой красивый, манящий, гипнотизирующий. Крылья насекомого совсем хрупкие, маленькие и прозрачные — он и сам незначительный, но не менее завораживающий. Его неровный полёт с неизменным курсом на цель — свет. Мотыльку невдомёк, что можно обжечься — ему нравится сама мысль, что он настигнет своего личного солнца, что солнце, возможно, согреет его крылышки, а не уничтожит, как всех остальных. Мотылёк совсем глупый и наивный — подлетает к лампе и та обжигает его разрядом огненного тока и он падает к сотням таким же маленьким и незначительным трупикам, теряясь в их большинстве и судорожно подрагивая уже ненужными полупрозрачными крылышками в предсмертной агонии. Юнги стоит в сантиметре от жёлтой линии и хочет сделать несколько шагов вперёд — так просто, как оторвать крылышки у мотылька, не задумываясь о боли. Преодолеть какое-то расстояние, и толкнуть своё больное изуродованное наркотиками тело под идущий поезд и больше никогда не мучиться. Проблема выросших детей из камер хранения в их потерянности, будто в их телах недостающий элемент и они пытаются найти замену на дне пробирки с ядом. Не видят ничего вокруг и путают изображение черепа с каким-то причудливым цветком. Юнги уже делает нерешительный шаг, как его балахон цепляют какие-то пальцы, и, оборачиваясь, он обнаруживает мальчишку в яркой толстовке и дурацкой шапке с помпоном — не совсем по погоде и попахивает дурным вкусом, однако ему идёт. Он смотрит на Юнги в упор, а потом тянет на несколько метров подальше от полосы и крутит у виска: — Совсем сбрендивший за чертой стоять? Её специально провели, чтобы никто не погиб, а он лезет! От этого поезд быстрее не придёт. Его голос напоминает пузырьки лимонной газировки. По вине мальчишки, наушники Юнги болтаются у ног, и оттуда кто-то кричит о спасении, перебивая шум метро и взрывающихся мыслей в голове Мина. Он тупо смотрит на продолжающего держаться за одежду Юнги парня и пытается разобрать, действительно ли он подумал, что Мин просто ошибся. Они едут в одном вагоне, и представившийся Чимином парень, без устали болтает о чём-то, так жизнерадостно, словно вокруг него особая атмосфера или он вообще не с этой прогнившей и катящейся ко дну планеты. Будто у Чимина нет никаких забот, помимо кормления ленивого кота, о котором он обмолвился пару раз и тем, что вскоре придётся снимать шапку — лето на носу, а Чимину слишком уж нравятся помпоны. Он говорит тихо и с придыханиями, а Юнги хочет закрыть глаза и оказаться в другом месте. Наконец его станция и он торопится вылезти — каково же его удивление, когда Чимин лезет следом, говоря, что живёт неподалёку — переехал недавно. Юнги кивает и надевает наушники, давая понять, что не намерен болтать попусту. Чимин не обижается, он идёт чуть поодаль, заворачивает туда же, куда и Мин, и они оказываются соседями. Юнги не знает, какого чёрта такой, как Чимин, живёт в районе не с самой лучшей репутацией — здесь шприцы по углам, жуткие надписи и гниющий мусор, прячущий под собой крыс или, возможно, чей-нибудь труп. Однако Чимин вышагивает, чуть пружиня, рассматривая местные «достопримечательности» с неподдельным любопытством и останавливается около самой большой, ничуть не смущённо дёргая Юнги за рукав и заставляя снова вспомнить о себе: — Мементо мори — что это значит? — Помни о смерти, — отчеканивает Мин, отдёргивая руку. Чимин присвистывает и они некоторое время идут молча, пока тот снова не открывает рот: — О ней действительно нужно помнить? — Не знаю. — Тогда почему так говорят? — Изречение такое, — выдыхает Юнги, раздражаясь поведением незадачливого собеседника. — Наверное, потому что людям нужен стимул жить, — тянет Чимин. — Если знаешь о существовании смерти, то хочется много всего сделать. — Или задаться вопросом, какого чёрта рождался вообще, — ухмыляется Юнги, заворачивая в подъезд, воняющий мочой, тухлым пивом и сырой штукатуркой. Чимин продолжает подниматься следом, скрипя подошвами по битому стеклу, стараясь избегать особенно крупных осколков. Как оказалось, его квартира прямо около Юнги — когда Чимин открывает дверь, на пороге сразу же появляется жирный рыжий кот и трётся о ноги мальчишки, шумно мурлыча. Чимин оборачивается и, улыбаясь напоследок, говорит Юнги заходить на чай, если что, берёт кота в руки, и они целуются носами — Чимин морщится от щекотки, а Мин закатывает глаза и исчезает в затхлом коридорчике своей квартиры. Он сидит за столом чужой квартиры и наверняка не уверен, что делает здесь, наблюдая, как Чимин разливает чай по кружкам. Рыжий кот ластится и мурлычет на коленях Юнги и вся его одежда теперь в светлой шерсти. Здесь тепло и хорошо, и складывается впечатление, что мрачное жилище Мина совсем из другой вселенной — наверное, более реальной, чем здешняя. Чимин ставит две кружки и тарелку с пирожными. Он прямо-таки светится от счастья, как какая-то новогодняя лампочка и садится напротив Юнги. — Ты понравился Хару, — кивая в сторону кота, заявляет Чимин и потягивает горячий напиток, берясь за десерт. — Он мало кого любит, вообще-то. Юнги мелко улыбается и берётся за свою кружку, приятно обжигая губы чаем без сахара. — Ты же и правда, не заметил жёлтой линии? — Да, — сдавленно лжёт Юнги, пальцами впиваясь в толстое стекло. Чимин делает вид, что верит. Он говорит ещё о чём-то, и Мин замечает одну маленькую вещь — в его голове нет постороннего шипения, никакой человечек в кандалах не зовёт на помощь, словно освободился и теперь сидит в маленькой кухоньке. Он степенно становится Юнги и наблюдает за шевелением губ Чимина, как те забавно округляются на гласных и растягиваются в подобие улыбки. Он так увлечён созерцанием чужого рта, что не считает это чем-то зазорным и противоестественным, не замечая сразу, что Чимин уже замолк и губы его не шевелятся. Опомнившись, Юнги стряхивает головой, и выжженная чёлка опускается на глаза — он стыдливо отводит взгляд, испытывая для себя новое чувство. Он будто находит в Чимине тот недостающий элемент, что пытался найти в наркотиках, от которых всё ещё зависим, но, благо, не до степени ломки без их отсутствия. Он приходит ещё несколько раз — заглядывает на несколько минут, здоровается в коридоре, совершенно ничего о Чимине не зная — как и тот о Юнги. Остаётся на чай, а Чимин угощает своей стряпнёй на критику — Мин с наигранной важностью пробует блюда и указывает на недостатки, находя там, на самом деле, больше достоинств. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Руки Чимина мягкие, пальцы тёплые, шёпот до дрожи пробирающий. Он точно соткан из сладкой ваты, запаха конфетти и всё той же лимонной газировки, и чего-то невесомого, но ощутимо-важного. Чимин бесспорно становится важной частью существования Юнги и тому становится лучше. Пойманный его пальцами за ткань балахона, Мин до сих пор не хочет быть отпущенным. — Ты и правда прыгнул тогда, — говорит Чимин, утыкаясь носом в шею Юнги и водя пальцами по белым рукам. Мин откровенно не понимает. Они сидят на диване, Хару свернулся на коленях Юнги, а Чимин позволил себе облокотиться на его плечо при просмотре неработающего телевизора — серый экран, покрытый слоем пыли, где написана фраза «memento mori». Юнги хмурится и берётся за подбородок Чимина, заставляя того посмотреть на себя. Он вглядывается в знакомые глаза, а Чимин поднимает оголённую руку Мина и просит посмотреть на неё. На месте шрамиков от игл нет ничего — чистая кожа с узорами синеватых вен. У Юнги пересыхает горло, и он пытается разобраться во всём, натыкаясь на извечные закрытые двери, в которые бесполезно стучать. А у Чимина имеется ключ, и он протягивает их Юнги, потому что тот должен знать правду. — Когда ты последний раз видел кого-то кроме меня? — спрашивает Чимин, а Мин задерживает дыхание и старается унять дрожь в пальцах. Вообще-то, последний раз он с кем-то общался пару недель назад — до того, как едва ли не бросился под идущий поезд, до того, как Чимин зацепил его и довёл до самого дома. У него ведь действительно не было никакого соседа с котом — только страдающий алкоголизмом старик, бушующий раза три на деле, на которого давно наплевали даже полицейские. Юнги подрывается с места и Хару протестующе шипит, падая на пол и распушая хвост. Чимин виновато смотрит, теребя бахрому подушки короткими пальцами, и поджимает губы — он не думал, что придётся так тяжело рассказывать, не знал, что будет обвинять себя. Ему Юнги стал дорог и когда он оттолкнул Чимина от себя, делая несколько шагов назад, то стало совсем совестно. — Мне, правда, жаль… — мямлит Чимин. — Я действительно умер? Что за бред?! И, если это так, кто ты, чёрт возьми? — Проводник — на тот свет. А это что-то вроде… рая? Ну, или мира, выдуманного тобой же, если так понятнее. Юнги кривится при упоминании этого слова, потому что он не тот, кто верит в подобное, потому что это не может быть раем — место, где на лесенках побитые стёкла, где воняет затхлостью и непроходимые серые тучи целыми днями. Ему думается, что Чимин просто издевается, но у того лицо крайне серьёзное и отсутствие шрамов само говорит за себя. Юнги запускает пальцы в волосы, выпуская какой-то странный звук изо рта, хватает кружку со стола и швыряет её в стену — та пролетает мимо Чимина, чуть ли не задевая плечо, но он даже не шелохнулся. Юнги всхлипывает и оседает на пол, а тот подходит к нему, опускаясь на колени и касаясь лба лбом. — Ты же этого сам хотел. — Нет, совсем не так, — мотает головой Юнги, а Чимин закусывает губу и заставляет посмотреть на себя, беря лицо Мина в ладошки. — Каждая пылинка этой вселенной сделана тобой лично. Мы сами создаём миры в своих головах на протяжении жизни, а потом попадаем в них — у кого-то это может быть лес, у других домик у озера, а ты настолько прикипел к этому месту, что соткал из чёрных нитей всё окружающее, и единственное светлое в тебе — сделало меня. Поэтому просто поверь, хорошо? Но на самом деле ты можешь всё переделать, если хочешь. — Что это значит? — Ты должен принять то, что уже мёртв и тогда откроются двери. Юнги закрывает глаза и шумно втягивает воздух носом. Если Чимин не лжет, и он сам создал свой мир, то неужели где-то за его пределами существует нечто прекрасное, эфирное и тёплое, как и частичка той стороны в лице мальчишки в шапке с помпоном? Чимин помогает сосредоточиться — крепко держит за руку и тогда Юнги кивает, принимая нынешнее положение как должное и наблюдая, как стены расклеиваются и единственное, что остаётся — улыбающийся Чимин с румянцем на щеках и в лучах солнца страны вечного лета. Он оглядывается вокруг, жмурясь от непривычно-ярких красок и надувая губы: — Придётся избавиться от шапки. — Чимин поднялся с травы, потягиваясь до хруста в суставах и протягивая руку Юнги, около которого вьётся Хару. — Идём, я ознакомлю тебя с местными достопримечательностями.