Do you

— Эта мелодия… — Юнги делает короткий шаг вперёд, кончиками пальцев прикасаясь к меланхолично крутящейся пластинке, ощущая лёгкое трение на коже. Ему нравится музыка. Он буквально дышит ею, или, быть может, заражён. В голове Юнги неустанно играют арии, лопаются струны невидимых инструментов, крошатся клавиши и в черепной коробке шумом, к которому Мин давно привык. Он словно забывает, что хотел сказать. Завороженно наблюдает за глянцевой поверхностью пластинки — как человек, которого загипнотизировали. Грудь еле заметно вздымается, нос вбирает прохладный воздух комнаты, а темнота обволакивает лунный профиль, заходясь тенями в падинах ключиц, шеи и мерцающих чёрных глаз. Он точно соткан из серебристых нитей и пригвождён острыми углами костлявой фигуры. Мин Юнги — это персональная загадка Чимина, сидящего в другом конце комнаты и ждущего продолжения предложения. Он думает, что мелодия и впрямь красивая: ненавязчивые удары по клавишам минором цеплялись за слух и погружали разум в странное состояние. Руки отчего-то дрожат, а лёгкие снова спирает — Юнги обитает в собственной вселенной, где места для Чимина катастрофически не хватает, и хочется ворваться туда, разбить хрупкие мосты и снести все замки — устроить разгром и добиться мёртвой тишины в голове Юнги. Но ничего не выйдет — Чимин знает наверняка, здесь не нужно быть предсказателем. Музыка затухает, словно на незаконченной ноте — она не ставит точку, а лишь неопределённое ожидание продолжения. Но ничего не происходит: глянец пластинки отражает искривлённое лицо Юнги, в реальности спокойное и безмятежное. Он снова выходит из иллюзий и слегка шатается в настоящем — с непривычки, словно «там» умел летать. Поворачивается к Чимину, одаривая затуманенным взглядом, а у того сердце пропускает удар и бухает в глотке рваным темпом. Всё потому что Юнги чертовски красив: от макушки до кончиков ногтей. Чимин с радостью изучал бы его пальцы, сплетая со своими, касался бы губами узелков и костяшек, смотрел бы часами, как Юнги записывает ноты, а после, читает все эти невозможные значки на пяти строчках, рождает нечто новое и совершенное. Юнги болен музыкой, а Чимин Юнги. Это как два коллапса с противоположными эффектами и аффектом возгорания, когда они врезаются друг в друга, костями и кожей, обжигаются до пепла в лёгких, до невозможности дышать. Сумасшествие с воздействием на физическую жажду и платоническое тяготение. Потому что мысли заняты не тем, что творится в мире, а тем, что вне его: Юнги, его музыка и страсть. Чимин как побочный эффект музы Мина, ставший зависимым от этого существа. И он мог бы повторять, что любит по три тысячи раз за день, но вместо этого слушает признания Юнги — удары по клавишам и отстранённый взгляд. Мин позволяет прикасаться к себе, зарываться носом в ложбинку сзади шеи, целовать скулы и чуть покусывать мочки ушей. Юнги разрешает быть близким, когда как сам за несколько миллиардов миль от Чимина. И вот, в очередной раз он забывает слова, которые хотел сказать. Света в комнате нет, и силуэт освящается луной из окна. Юнги превращается в чёрно-белый снимок, а Чимин не уверен, что это не ведение. Он поднимается с кресла, робко касается голыми ступнями жёсткого ворса ковра и настороженно протягивает руку, дотрагиваясь до щеки Юнги, большим пальцем проводя по ободку сухих губ и замирая на их уголках. Мин даже не двигается — он словно ждёт последующих действий Чимина, а тот принимает правила игры, делает ещё один шаг и тянется за поцелуем, судорожно выдыхая в чужой рот. Им совершенно не нужен воздух в такие моменты — только душа напротив, заточённая в телесную оболочку из бледной кожи и болезненной худобы Юнги или золотистого и тёплого Чимина, от которого пахнет мылом и на привкус он как чай с лимоном. Юнги пальцами хватается за рубашку Чимина, прижимаясь к нему грудью, чтобы чувствовать ритм сердца. Он в который раз признаёт, что это лучшая мелодия, но сказать боится, ведь никогда не знаешь реакции на слова-признания, которые обладают действием пожизненного обещания быть вместе. Юнги так не может. Ему хватает настоящего и Чимина напротив, ловящего кислород ртом в перерывах на миллисекунды. Хватает и квартиры с отключившимся отоплением с единственной ценной вещью — роялем, доставшимся по нелепой случайности — выиграл у кого-то в карты. Когда Чимин отрывается от Юнги, он тяжело дышит и находится слишком близко, держа руки на бёдрах Мина, и не собираясь никуда отходить. — Ты хотел что-то сказать, — бормочет Чимин и обоим кажется, что голос чересчур громкий и ломающий хрупкую тишину, окутывающую до сего момента помещение. Юнги хмурится и сначала не понимает, а потом, видимо, всё-таки припоминает мысль и медленно кивает: — Похожа на нас. — Что? — Та мелодия была похожа на нас. Чимин покрывается мурашками, потому что, видимо, Юнги говорит нечто очень важное на собственном языке и манере, понятной лишь им двоим. Раньше Пак не понимал, ведь Мин жутко странный и молчаливый, и он вечно занят созданием чего-то духовного, внимания не обращая на материальное. Отдал себя на поруки искусству, а Чимину теперь возвращай его к нормальной жизни. Хотя бы время от времени. Юнги любит, когда Чимин засыпает рядом; любит, когда тот сопит и ворочается среди ночи, не обнаруживая первого на месте, из-за чего просыпается и хмурится, замечая ссутулившуюся фигуру над ворохом листов с карандашом во рту, потому что идеи приплывают не сразу. Иногда у Юнги случаются приступы острого вдохновения, и он, как одичалый, до скрежета грифеля о бумагу, записывает пришедшие на ум символы, где признаётся кому-то в чём-то. Вместо дневника у него нотная тетрадь, а слова заменяют мелодии. Поэтому признания понимать крайне тяжело, но Чимин умеет, и, возможно, по этой причине никуда не хочет уходить. Юнги мягко улыбается, проводя тыльной стороной ладони по вискам и скулам Чимина, спускаясь к шее и к полам рубашки, забираясь прохладными пальцами и пробежавшись подушечками по горячей коже, вызывая мелкую дрожь и задержку дыхания. Он склоняется к ложбинке около уха, едва ли касаясь губами и очерчивая кончиком носа линию до кадыка, пробуя Чимина на вкус, отмечая, что ему нравится. Юнги кладёт ладонь на сторону сердца Чимина, прикрывая глаза и ощущая учащённые удары. — Если я скажу, что мне нравятся твои ритмы, это будет казаться сумасшествием? — шепчет Мин где-то в области шеи Пака, щекоча горячим дыханием чувствительную кожу. Чимин пытается не показывать, насколько смущён и рад, что они не включают свет по ночам, когда Юнги решает просто послушать музыку. — Если я скажу, что мне нравится твоё сумасшествие, это будет казаться странным? Чимин чувствует улыбку Юнги, а потом он целует снова, утягивая в их общую вселенную, съёживающуюся до размеров холодной комнаты с пальцами под одеждой, поверхностным дыханием и тенями на теле. Чимину нравится растворяться в Юнги, а Юнги без ума от голоса Чимина, когда ненавязчиво задевает наиболее чувственные участки, вылавливая стоны губами, как нечто необходимое для жизни. Пластинка продолжает крутиться на повторе, воспроизводя незаконченное произведение с надеждой на продолжение. Комната остаётся холодной; лунный свет болезненно-бледным пятном ложится отпечатком на жёстком ворсе. Горячие пальцы путаются в мягких волосах, а губы перестали быть сухими. Мелодии из головы выветрились, оставляя место для бормотания Чимина, грудная клетка которого бьётся о рёбра Юнги, эхом отзываясь сердечным ритмом, как реквиемом по нормальности. Юнги болен музыкой, а Чимин Юнги, но оба нуждаются друг в друге, как композиции в слушателях, и как тишина в шёпоте.