Do you

Чимина потряхивает немного из-за криков, доносящихся за стеной: мать кричит о том, что крыша совсем обветшала и протекает, а отцу честно наплевать – отсутствие нормального ремонта он обосновывает отсутствием денег. Пак зарывается с головой под одеяло и поднимает громкость музыки до предела, зная наверняка, что потом в ушах будет звенеть – всё лучше, чем слышать каждодневную ругань, где упомянут и его тоже, после чего Чимин будет чувствовать себя виноватым во всём. В частности – в своём появлении, совершенно случайном, судя по словам отца и подтверждением матери, что это и его ответственность то же. Чимину остаётся делать вид, что всё в порядке, натягивать на себя школьную форму со значками отличия на левом кармашке, повязывать красный галстук и поправлять пришитые лямки старого рюкзака – тяжёлого, из-за дополнительной пары ботинок и спортивной одежды. Небольшая комната с горшочком на окне, в котором растёт кактус; всегда открытые занавески, пускающие утренние лучи солнца гулять по полкам с учебниками и тетрадями – из-за неизменного положения дверка шкафчика выцвела до винно-бордового. Вещи на спинке стула, закрытый видавший виды ноутбук, обклеенный стикерами с названиями американских рок-групп и ночник, обвитый гирляндой с фонариками. Всё это и куча мелких деталей, из ненужных никому кроме Чимина фотографий или чемодана в углу, который набит старыми воспоминаниями и где-то там завалялся поддельный проездной, высушенный кленовый лист и блокнот с записками – там пахнет сухой бумагой и гербарием. На одной из чиминовых полок в ряд выстраиваются оригами различных форм и видов – от прыгающей лягушки, до объёмной звезды. Потолки и углы комнаты зашлись мелкими трещинами и покрылись жёлтым налётом из-за повышенной влажности, и конечности Чимина вечно мёрзнут – приходится отогревать потиранием друг о друга или торопиться покинуть дом и отдохнуть за пределами жалкого мирка, где можно утонуть в проблемах и криках родителей за стенкой. И к такому убежищу относится квартира в нескольких метрах от двери Чимина – он стучит туда, стоя босиком на шершавом полу и будучи немного сонным, потому что его в очередной разбудил шум обвиняющих друг друга родителей в том, что все беды в отсутствии денег. Чимин даже почти засыпает и чуть ли не падает, когда дверь, наконец, распахивается, а перед ним предстаёт Юнги в футболке с длинным рукавом и ничуть не удивлённым лицом. Он отходит в сторону и пропускает Чимина вперёд, закрываясь на замок и разливая минутами позже горячий чай по кружкам. - Как прошёл твой день, хён? – интересуется Чимин, вжимаясь пальцами в фарфоровый щербатый бокал, обжигающий ладони. На неприятные ощущения он внимания не обращает – это отвлекает от ненужных мыслей. - Зачем тебе знать, что происходит у чужих людей, когда как с собственной жизнью разобраться не можешь? – декламирует Юнги. Он всегда резкий, но Пак-то знает, что за этой грубостью скрывается доброе сердце, а за острым голосом понимание и попытки поддержать Чимина в такие дни, как этот. Иначе Юнги бы не пускал в течение полугода Пака к себе в квартиру, иначе бы не наливал чай и не смотрел пристально, когда он засыпает на чужом диване, свернувшись в калачик. - Я совсем жалкий? – жалобно выдыхает Чимин. – Не знаю, кем буду в будущем, что делать в настоящем, и зачем вообще существую. Сегодня она сказала, что я появился случайно, и, кажется… понимаешь, я просто никому не нужен. Юнги судорожно сглатывает – он явно не готов к таким серьёзным разговорам после сна, когда в голове серая жижа будто бы разлагается и мыслить отказывается категорически. Он облизывает пересохшие губы и поднимается, чтобы налить ещё чая в опустевшие кружки, суетится и пытается вспомнить, куда сунул печенье – оно сухое и старое, но всё лучше, чем на голяк. Хлопает ящичками и, наконец, понимает, что слишком тянет время. Он поворачивается к сидящему Чимину, опустившему глаза, разглядывая профиль и умиляясь каждый раз плоскому носу с горбинкой и поджатым пухлым губам. - Ты вовсе не Никто, - говорит Юнги, пальцами обхватывая края кухонной стойки, облокачиваясь к ней и скрещивая ноги. Чимин поворачивается и смотрит как-то по-щенячьи жалобно, словно слова Мина могут вытянуть его из любой трясины, как канаты или спасательный круг. – Ты Пак Чимин, восемнадцатилетний придурок, который просиживает свои таланты, занимаясь самобичеванием. Хорош страдать – займись чем-нибудь полезным, докажи, что ты не тряпка. Пофиг, что там у тебя в квартире творится – не всё такое дерьмо, каким кажется. Юнги, наверное, произнёс годовой запас слов с лихвой, потому что обычно он просто открывает дверь и пускает к себе. Чимин чувствует, как щёки краснеют, а потому утыкается в бокал и делает слишком большой глоток горячей жидкости, тут же давясь ею, ударяясь об ободок и зубами пробивая губу. Чай вытекает через нос, пока Пак борется с кашлем, а Юнги подхватывается и полотенцем вытирает мокрое лицо неуклюжего школьника, который думает, что вконец опозорился перед хёном. Он бурчит, что всё в порядке, берёт полотенчико и тихонько откашливает остатки воды и гордости. Красный, как рак, Чимин говорит, что всё уберёт, когда обращает внимание на лужу на столе и перевёрнутую кружку. Юнги стонет из-за безнадёжности Пака, тянется в шкафчик за какой-то коробкой и оседает перед младшим на колени, шурша упаковкой антисептиков и пластырей. Чимин морщится, когда тампон касается разбитой губы, а Юнги подаётся вперёд и дует на болячку, чтобы облегчить страдания нелепого соседа, мелкими движениями обрабатывая повреждения. Чимин оторвать взгляда от такого Юнги не может. Тот вдруг слишком заботливый и сосредоточенный, всего в нескольких миллиметрах от лица Пака. Пальцы Мина как произведение Бернини*. Голубоватые переплетения вздутых вен, перекатывающихся под тонкой бледной кожей, острые костяшки и широкие подушечки. Чимин никогда не думал, что руки могут быть такими красивыми. Он даже забывает дышать, из-за чего судорожно глотает кислород. Юнги замирает и глядит на Чимина блестящими глазами. - Не думаю, что здесь нужен пластырь, - сипит он и прочищает горло. Мин поднимается и поправляет собравшиеся пижамные штаны, отдёргивая футболку. Он убирает со стола аптечку и забрасывает куда-то на верхнюю полку, быстро закрывая её и не заботясь, что в следующий раз коробка может выпасть. Пальцы отчего-то дрожат, и Юнги хаотично пытается унять это, вынимая стакан и набирая холодной воды. Чимин полагает, что Мин не был таким активным… никогда. Он чешет макушку и говорит, что Юнги, должно быть, устал и хочет спать. - Да, - соглашается Мин. – Останешься у меня, как обычно? - А можно? - Ты никогда не спрашивал разрешения, с чего бы в этот раз? - Сегодня почему-то не так, как обычно, - мямлит Чимин, ведь с разбитой губой понятно говорить не получится. Он встаёт со своего места и привычно отправляется на диван, где Юнги уже расстилает плед и кидает подушку, на которой всегда спит Пак. Опустившись на софу и укладываясь поудобнее, Чимин хмурится и открывает рот, неуверенно предлагая Юнги остаться с ним. Тот переспрашивает, а Пак хватается за тощую кисть и дёргает Мина на себя, заставляя усесться на краешек. - Я никто для всех, - бормочет Чимин, когда Юнги таки укрывается тем же пледом, что и Пак, ютясь плотнее, чтобы не упасть, замирая, когда слышит тихий, почти интимный голос младшего. – Для всех, кроме тебя, хён? Юнги мелко дышит, вытаскивая руку наружу и слегка касаясь скулы Чимина, кончиками рисуя линию до ушибленной губы, а потом кладя ладонь на щеку, большим пальцем обводя подбородок. Тот от подобной нежности буквально пылает и благодарит, что в комнате темно. Никто из них толком не понимает, кто первым сделал шаг, когда губы соприкоснулись на миллисекунду, а сердце гулко ударилось о рёбра – это невозможно, однако Чимин может поклясться, что так оно и было. - Случайности бывают приятными, не так ли? – ухмыляется Юнги и поворачивается на другой бок, позволяя Чимину обнять себя сзади и уткнуться носом меж лопаток, ощущая приятное тепло от дыхания младшего. - Хён, - зовёт Чимин и Юнги окликается мычанием. Пак, смущённо улыбаясь, бормочет едва ли слышимое «Спасибо», и льнёт ближе к спине Мина, закрывая глаза и засыпая с мыслью, что он является Кем-то, а не Никем.