Do you

Серые улицы города ничем не лучше сточных канав: такие же грязные, пропитанные желчью и обжигающей кожу серной кислотой, что разъедает всё внутри едкими парами. Солнце закрыто небоскрёбами – незаконченными попытками человечества достичь Бога или стать им, стоя на краю одного из них – маленькие вавилонские башни, посаженные, точно червивые грибы. Небо свинцовое, предвещающее сегодня шторм, а шум ровным потоком сносит спокойствие и терпение, стирает нервные клетки и лишает слуха – всё, чтобы навредить и без того слабым существам. Возможно, это всё разыгравшаяся фантазия поблёкшего от бесконечных дождей Юнги – с него будто смыли краску, высосали кровь и оставили бесцветным человеком бродить по городу, принадлежать ему и быть частью механизма, благодаря которому урбанизация продолжает дышать, заставляя задыхаться остальных. Мир уже на грани экологической катастрофы, но никому до этого нет дела – они смотрят в свои телефоны, проверяя почту; снимают зарплату и пытаются распределить деньги так, чтобы можно было и пожить, и со счетами справится. Настроение, как и температура воздуха, ниже нуля. Влажный холод пробирается под подолы серого пальто, неприятно щекоча нежную кожу бледных запястий, на которых узоры из вен напоминают линии метро и хочется горячего чаю или в крематорий. Юнги прячет нос в шерстяной шарф и невольно улыбается, чувствуя от него родной домашний запах: медовое мыло, поддетое щепоткой корицы – он покрывается мелкой дрожью лишь от мысли, что Чимин надевал этот шарф, что грелся в нём, когда в квартире было слишком холодно, а Юнги отсутствовал из-за работы. И мигом город прекращает напоминать сточную канаву – стоит закрыть глаза и вспомнить мягкую улыбку или дурацкий смех, и Мин сам начинает согреваться изнутри. Юнги вздрагивает, когда к нему подходит Намджун и тянет конверт с деньгами. У него серьёзное лицо, покрасневшие щёки и обветренные губы. Мину остаётся поблагодарить за очередной раз, когда друг дал взаймы и поторопиться в аптеку, чтобы купить Чимину лекарства от простуды – тот совсем расклеился, и даже пришлось взять больничный. Юнги знает, что по приходе домой, Чим будет бузить и говорить, что тратиться не стоило, что он в порядке, что завтра сможет встать, но он говорит это на протяжении двух недель, а тело морозит и простыни каждое утро мокрые. Дома работает обогреватель. Чимин сидит на диване, спрятанный за бесчисленным количеством свитеров, с чаем в руках и с пустым взглядом – пялится в одну точку, словно застрял посреди лабиринта из собственных мыслей, которые заканчиваются очередным тупиком «А что дальше?». Телевизор выключен, покрыт толстым слоем пыли; пульт валяется на столе, в ошмётках апельсиновой кожуры, смятых салфеток, пустых пачках от таблеток с каплей сиропа около кнопки «плэй». Картина маслом о том, что Чимин будто бы страшно устал и хочет, чтобы всё закончилось(по мнению Мина). Но он молчит и никогда этого не скажет, пока Юнги сам не попросит уйти, оставить его с жалким волочением по горе тартара, только вместо камня – желание держать это выцветшее солнце при себе. Как можно ближе, потому что без Чимина Юнги загнётся, без него смысл потеряет абсолютно всё. И вот он, Чимин, одаривает Юнги слабой улыбкой, шмыгает забитым носом, покрасневшим от частного трения салфетками, и ёрзает на диване, пытаясь встать, но Мин быстро подходит и садится рядом. - Я принёс согревающее, и ещё микстуры, и апельсины – ты ведь всё съел… - Не нужно было, - говорит Чимин. Голос у него сиплый и низкий. Прочищает горло и ближе двигается к Юнги, от которого пахнет городом, дождём и, кажется, чем-то похожим на лёгкую степень заботливого отчаяния. - Температуру мерил? - Она немного спала. - Врёшь, - декламирует Юнги. Он касается влажного лба Чимина сухими прохладными губами и хмурится, обнаруживая, что тот по-прежнему горит. Юнги в курсе, что из него сиделка никакая, однако поднимается и идёт на кухню, чтобы приготовить жаропонижающее. Мелкие движения длинных сухопарых пальцев завораживают вылезшего из-под пледа Чимина. Он готов наблюдать за Юнги хоть целую вечность и даже две. Если бы у них имелась ещё одна книга для истории, то Чимин непременно бы вписал туда сначала имя Юнги. Потому что без него не видит себя, потому что давно бы сгорел от повышенной температуры тела, а Мин, скорее всего, замёрз бы в собственной Антарктиде, дрожа от одиночества в темноте. Они бы разрушились с лёгкого щелчка по костяшке домино – один за другим. Юнги оборачивается и тяжело вздыхает из-за непослушного младшего: никогда тому на месте не сидится. Порой кажется, что если бы Чимин потерял любую возможность передвигать ногами – начал бы ползать. Мин по-отечески снисходительно вздыхает, оставляет ложечку в кружке с дымящейся жидкостью и подходит к похожему на плюшевого мишку Чимину, положив руки на чужие плечи. - Тебе нужно отдыхать. - Мне неловко оттого, что ты так обо мне печёшься. Я уже не маленький – сам должен справляться с простудой. Юнги, смотря в глаза напротив, цепляется указательным за фалангу мизинца Чимина, поглаживая большим пальцем влажную ладонь и едва ли заметно улыбается. Кажется, Пак находит в этом взгляде всю нежность мира и влюбляется в Юнги снова, как несколько лет назад, когда они, будучи юными и дурными полагали, что здорово перечёркивать постулаты, рвать устои и стирать границы, пробираясь куда-то вперёд. В тёмную неизвестность, держась за руки так крепко, что кости хрустели и грозились поломаться, а под рёбрами сердца-птицы трепетали, бились о грудную клетку. Со временем они усмирились и будто бы все линии были разорваны – позади оставался город с домами-расчёсками, люди с аморальной моралью, разорванные нити граней. Впереди пропасть с неизвестностью на дне, а посреди этого хаоса поле и чужая рука, крепко сжимающая другую. - Это лучшее, что я делал когда-либо. Не мешай мне быть хорошим человеком, ладно? – просит Юнги. Чимин сдаётся и терпимо улыбается. Ему приятно и кровь к щекам прилипает то ли из-за температуры, то ли из-за смущения. Он кивает, но не уходит: держит руку Юнги и кладёт голову на острое плечо, обжигает эфирным поцелуем шею и заставляет Мина почувствовать себя живым. Урбанизированная вселенная за окном с эхом машин и грядущим апокалипсисом отходит на второй план. Цветы будто бы могут снова цвести, и они это делают, где-то в изнеможённом организме, ростками и вьюнами опутывая органы, сжимая их и скручивая в болезненной неге, больше похожей на мазохистское удовольствие, что хоть начинай мурлыкать. - Микстура остынет, - шепчет Юнги, неохотно отлынивая от тающих поцелуев по прохладной коже, подаренных Чимином в знак благодарности. Маленькие признания в чувствах, но самые искренние и громкие, нежели повторяющиеся слова, которые давно затеряли смысл где-то между правдой и жестокой шуткой. Чимин не возражает и послушно кивает, отправляясь на не сменный диван, укутываясь в плед и принимая кружку с лекарством из рук Юнги, хотя мог бы сделать это и самостоятельно. Мин садится рядом и Пак льнёт к чужому плечу, щекой прижимаясь к жёсткой ткани свитера и блаженно закрывает глаза, потягивая тёплый напиток. Юнги вычерчивает узоры на тыльной стороне ладони Чимина, успокаивая и успокаиваясь. Всякий раз, когда он думает, что является обузой для Чимина, тем, по вине которого Пак вынужден жить в серой квартирке на окраине мира и греться с помощью обогревателя – младший даёт понять, что ни о чём никогда не жалел и не сделает этого впредь. - Ты же будешь рядом? – бормочет Чимин сквозь пелену сна, балансируя с реальностью на кончике иглы. - Да, - немногословно обещает Юнги, но этого вполне хватает, чтобы спокойно закрыть глаза и позволить Мину забрать пустую кружку, укладываясь удобнее на его груди, фалангами лениво перебирая чужие пальцы и опаляя горячим дыханием кожу Юнги сквозь прочную ткань.