Эпицентр

***

      Костя пялился в окно. Пялился и усмехался – смотреть в окно, прицельно выпуская сигаретный дым в приоткрытую форточку – приятная и безобидная привычка, и с ней воевать незачем. Тем более, можно гордиться собой – одну, выработанную годами, он победил. Волей или слабостью…       Проснулся, за окном темень, и привычным побуждением было тихонько встать, одеться и свалить. Желательно, по-английски. Удрать домой, а потом… когда-нибудь, через неделю, например, позвонить. Позвонить, встретиться в удобное время, потрахаться, удрать, снова позвонить, и так по кругу, чем не план? Превратить ночную бесконтрольную жадность в необременительную связь. Сложное – упростить. А для этого нужно просто слинять… Не слинял, запинав подальше трусливые побуждения, перетерпел вой инстинктов и расслабился. Еще и ритмичные щелчки, негромкие, но четкие, успокаивая, усыпляли… На тиканье часов похожие, но не часы. Сани рядом не было, в квартире – тишина, только щелчки. Щелк-щелк, щелк-щелк… И запахи, те, вчерашние, выворачивающие память наизнанку, пропали. За ночь притерпелся, принюхался. Щелк-щелк, щелк-щелк… и Костя уснул вновь.       Когда проснулся во второй раз, убогую комнатушку заливал белый вязкий свет. Он попадал в комнату через окно, зарешеченное старой деревянной рамой. Такие устанавливали во всех брежневках в момент постройки, правда, они мало где остались – не обычные две-три фрамуги, а восемь небольших квадратов. За-решеченное, за – решеткой… как в тюремной камере. На двоих. Кстати, где?.. Костя огляделся, привстав – одеяло чуть приоткрылось, и из паркой теплоты шибануло пресловутым запахом секса: пота, спермы, латекса и смазки, концентрированным, ядреным. Кожу на щеках, на груди стянуло засохшей спермой… И что за щелчки? Щелк-щелк, щелк-щелк. Свесился с кровати и обнаружил Саню, лежащего на полу и щелкающего джойстиком. На экране маленького телевизора, того самого, из Лешкиной хаты, беззвучно мелькала какая-то игра. Костя не видел, очки… Где они? Помнил, как свалились под кресло. А, нет, лежат поверх одежды на спинке кресла. Пацан вытянулся шлангом вдоль кровати, и Костя, не давая знать, что проснулся, рассматривал его ступни, покрасневшие пятки – не мозолистые, но точно педикюра никогда не видевшие, узкие лодыжки, зад, обтянутый серыми трусами. С семейниками он почти угадал, что-то среднее между ними и боксерами, в черные футбольные мячики. Трусы задрались, и левая ягодица была трогательно выставлена на обозрение.       Белый свет преломлялся в решетках окна, падал на скудную мебель, и в его пятнах кожа на спине казалась… Костя со сна не мог подобрать сравнение – нет, не цвета «кофе с молоком», а как начинка шоколадного батончика «Юбилейный» – сливочно-карамельной. Минус шесть – серьезный минус, Штейн видел четко от пяток до беззащитной ягодицы, а дальше без подробностей, лишь силуэт, и потому он потянулся за очками. Вроде осторожно, но Саня резко развернулся – будто почуял движение воздуха или за ритмичными щелчками кнопок на джойстике напряженно ловил момент Костиного пробуждения.       Что там на его лице – непонятно, и Костя, про себя чертыхнувшись, на всякий случай приветливо улыбнулся, упреждая первые утренние слова. И очки далеко… Чтобы достать, необходимо вылезти из теплого уюта одеяла и перейти на новый левел сомнений – одеться или нет, уйти или остаться. Поморщился. Но Саня, угадав смысл Костиной пантомимы, легко поднявшись и одернув трусы, без слов подал ему очки.       Секунду помедлив, Костя водрузил очки на нос и отвернулся к окну, якобы с интересом – что там за погода? Не то чтобы он испытывал неловкость или страх, или смущение, нет. Утро – жестокое время, особенно после бурной ночки. Утром всё – лица, позы, слова, действия – видится беспощадно и выпукло, не плавясь в жарких страстях. И уйти «до» – до первого слова, до первого разочарования, до нелепых метаний – что сказать? что сделать? – было бы оптимальным поступком. Но… Фак! Он уже опоздал.       – Там снег, – тихо, хрипловато проинформировал Саня, – все засыпало.       Вот и разгадка молочного света – снег. Ничего удивительного.       – Хорошо… – хорошо или плохо, никак. И нечего тянуть резину. Костя обернулся. Пацан стоял у кровати – прямая спина, сжатые кулаки, жуткая неуверенность в глазах и красные потрескавшиеся губы.       – Ты когда проснулся? – почему-то показалось, что и вовсе не спал.       – Давно… не спалось, – Саня зябко переступил с ноги на ногу, а Штейна осенило – сначала он проснулся часов в шесть, сейчас… посмотрел на часы… в десять, и оба раза под щелчки джойстика. Так что уйти по-английски не вышло бы в любом случае. Усмехнулся и откинул одеяло, намереваясь подняться. Хотелось кофе, покурить, а в идеале, и помыться. И, желательно, дома. Но не успел, пацан, приняв откинутое одеяло за приглашение, шустро устроился рядом, обжигая лодыжки ледяными пятками.       – Блядь, холодный ведь! – Штейн непроизвольно отдернулся и почувствовал себя сволочью, услышав виноватое:       – Прости, – Саня отодвинулся на край узкой кровати и замер истуканом, вытянув руки по швам.       – Ладно, двигай сюда, – теперь откинутое одеяло выражало именно то, на что надеялся пацан – приглашение. Дважды повторять не пришлось, Саня решительно перекатился и, обвив ногами, нагло втиснул ступни между голеней. Холодный и покрыт мурашками, придурок.       – Ты нахера на полу валялся?       – Да так, привык лежа играть.       – Во что играешь? – без особого интереса спросил Костя, про себя подумав: ага, привык он – скорее всего, сторожил, дурачок, догадываясь – свалит Костя. Проснется и свалит. И почти угадал.       – А тебе не все равно? – и тут угадал.       – Абсолютно похуй. Заполняю паузу, – легко согласился Костя.       Пацан непонимающе уставился, и пришлось пояснить:       – Ну, надо же о чем-то пиздеть для приличия.       – Аааа! Так мы можем и помолчать… Ты ужасно материшься… даже наши в бригаде так не матюгаются.       – Да? Что, даже Наполеон?       – Даже… Не понял, какой Наполеон?       – Такой маленький Наполеончик в окулярах убогих, твой бугор Женя… – Костя нёс первое, падавшее на язык, минуя мозг. Пургу нёс, расслабившись и позволяя Сане крадучись – его ладонь скользнула по плечу, груди, задевая правый чувствительный сосок, ребрам и осторожно замерла на животе, – ощупывать, трогать, изучать. Без напора и страсти, вдумчиво. Привыкая.       – Точно, похож! Ему подходит. Это ты его окрестил? – Штейн кивнул, Саня рассмеялся, и вернулась беззаботность. Вернулась уверенность – Костя полностью прощен, пацан, с его отходчивым характером, просто переступил через вчерашнее и пошел дальше. И пополз…       – Подожди… – Костя ухмыльнулся, поймав ледяные пальцы, щекочущие под пупком и явно ползущие ниже.       – Что? – вырываясь, пацан дернул рукой, мало что соображая. Похоже, в нем заиграла гремучая смесь – интерес испытателя и гормоны.       – Стой, говорю, – Штейн, сильнее перехватив запястье, откинул одеяло. Пацан замер, и его пульс на секунду провис. Провалился в пустоту и зачастил. Черт!       – Отпусти, – чуть не добавил: «идиот», но сказал мягко: – Я помыться хочу.       Ха, вместо того, чтобы отодвинуться и позволить ему встать, Саня втиснулся в бок, скрючившись и перехватив для надежности второй рукой.       – Бля, дай хоть поссать сходить!       – Иди.       – Отпусти.       – Сейчас, – крепкое объятие ослабло, пацан, по-дурацки засмеявшись, откатился. И Костя наконец выбрался из постели – льняная простыня, скрученная жгутом, оставила вмятины на пояснице, спина чесалась, все чесалось… Зачем-то схватил трусы – засмущался, что ли? – и отбросил их снова на кресло, махнув рукой.       – Я там тебе полотенце повесил, в ванной, синее… – Саня наблюдал за его метаниями, заложив руки за голову и раскинув длинные ноги, с улыбкой то ли счастья, то ли ожидания на лице, и Костя инстинктивно расправил плечи и втянул несуществующий живот. Блядь, как павлин или такой же глупый сопляк… Заразно.       Член стоял, и во избежание разбрызгивания, Штейн поссал в ванну. Лоханке это не повредит, правда, потом тщательно смыл. Доисторический, но до блеска начищенный, смеситель бился от напора то холодной, то горячей воды, не выполняя основную функцию – смешивать. И на душ не переключался. Фааак! Растерев по зубам пасту, прополоскал рот, все-таки смыл засохшую сперму с груди и щек. Про себя посмеиваясь – опа, смертельный номер! – уменьшил напор и засунул член под струю, молясь: «лишь бы не кипяток», но повезло – холодная вода оказалась терпимо холодной.       В общем, вернулся Штейн полностью проснувшийся, все еще воняющий потом и управляемый программой «одеться и свалить». Посмотрел на пацана, тот так и валялся, раскинувшись звездой. И все так же блаженно улыбался. Черные мячики на трусах превратились в овалы – ткань туго натянулась стояком вверх и вбок. Интересно, а как он дрочит? Выкручивает руку или нет? Жестко, резко или медленно, сжимая яйца? Или… Секунды не понадобилось, чтобы отмахнуться от дергающего за нерв инстинкта – срочно валить домой. Слишком разыгралась фантазия, слишком горячая картинка перед глазами, и Штейн, отбросив полотенце, на ходу сменил траекторию – от кресла с одеждой к кровати. Но Саня усек, считал мелькнувшее сомнение, блаженство сменилось… злостью и обидой. Открыл рот, а что хотел сказать, Штейн не узнал – скорее всего: «Ну ты и мудак!», – заткнул рот поцелуем.       Если до похода в ванную партию вел пацан, теперь же инициативу перехватил Костя, вминая в кровать. То, что он повторяет вчерашнюю ошибку, дошло не сразу, а когда, опускаясь совсем не трепетными, жесткими, жадными поцелуями, ощутил губами твердокаменный живот. Увидел вздымающуюся грудь и сжатые до белого кулаки – дошло. Тормознул, прикусив через мягкую ткань чуть ниже головки – Саня не издал ни звука, он вообще тихий, лишь выгнулся навстречу. Страх вперемешку с желанием, и из этого опасного микса страх следует исключить. Костя из положения «упал» принял положение «отжался». Красуясь, продержался в стойке секунду-другую-третью – мышцы на руках и груди обозначились симпатичным рельефом. Из сволочизма притерся членом к члену и отвалился, потянув пацана за собой и на себя. Что ж… начнем этот танец с первого па… Тьфу, откуда полезло про танцы? Но поза «на спине» явно не Санина, пока. И он, Штейн, согласен побыть подопытной лягушкой. Пока.       К счастью, пацана не пришлось подталкивать к действиям. «Дубль два», так сказать… Снова обхвачен ногами, Санин стояк упирается куда-то в бок, его ладони пробуют, трогают, их сменяют губы – сейчас злее, настойчивее размеренного утреннего изучения, наглее. У него зажмурены глаза и кажется – он прислушивается к себе, к Косте, к тому, как Штейн реагирует на щипки, укусы, сухие короткие поцелуи и мокрые засосы. Кинестетик, во, какая-то ячейка мозга выдала неожиданно умное слово. А Костя смотрел, смотрел… на блеск влажной кожи в молочном свете, на красные, словно ожоги, следы от щетины на нежной челюсти, на руки – привыкшие к тяжелой работе, мозолистые, потерявшие часть чувствительности. Саня то невесомо гладил тыльной стороной ладоней, то грубовато, до боли сжимал ребра, проверяя на прочность. Костя стонал, шепча маты, слова, междометия, в отличие от пацана – он шумный и нифига не молчаливый. Плавился медленно и надежно, закрыв глаза, теряясь в чужой страсти… в другой реальности…