человек со снятой кожей

      Он словно человек со снятой кожей, тонкой, полупрозрачной, светящейся изнутри как будто бы; сам весь бледный, хрупкий, фарфоровый будто бы; конечности держатся словно на тончайших шарнирах, с трудом сгибаются, натягивая кожный покров в месте сгибов и разрывая миллиметр за миллиметром. Ему даже стоять трудно — босые ступни жжёт невыносимо, из тончайших разрывов от натяжения начинает кровь сочиться, красная, горячая, пахнет неуловимо; он чувствует её, каждую царапину на себе чувствует, волнение воздуха нагим телом ощущает; каждый волосок шевелится — что иголкой издевательски тыкают, чужое дыхание на коже — будто из печи жаром пышет; волдыри надуваться не успевают — лопает тонкая кожа, едва натягиваясь, и он каждый звук слышит, каждый треск, с которым ткань расстаётся с частью себя.       Он дышит едва-едва слышно, стараясь ноздри не раздувать, воздухом — грязным, слишком горячим, плотным — стараясь горло не ранить, оно и так всё истерзано, измучено парой слов, непредусмотрительно брошенных; только моргает, стараясь не жмурится от боли — так ведь ещё больнее, — потому как отчаянно от безысходности плакать — себе дороже, каждая слеза — игла.       Он встал сегодня еле-еле, не смог вынести ужаса, больно было до крика, только крика невырвавшегося — потом связки не исцелить было бы; и по спине по всей кровь текла, на коленках кости-шарниры наружу выбрались, остудились, сухим воздухом отполированы были, жгли раскалённым металлом, и кожица вокруг них всё дальше по мясу сползала, кровь красная текла за ней, струйками обжигая; пальцы, сжатые в кулак бездумно, на узлах алой болью растекались, под ногти та боль заливалась, и растворяла она ему нежное существование.       Он сидел и смотрел, до немоты перепуганный, и только имя одно повторял безрассудно, отчаянно, в забытьи будто бы, а имя то ушло куда-то, бросило его почему-то, оставило его на кого-то. И нет для него сейчас нужнее имени этого, и никому другому не спасти его от гибели, миллиметр за миллиметром жизнь отвоёвывающей уверенно, словно бы так и надо, так ему и предначертано, но он знает, что его ждёт другое, ждёт он, когда сможет снова вздохнуть, улыбнуться, не боясь разойтись кровью по скулам и губам треснувшим.       На дикий необузданный крик срывается он, когда спину со снятой кожей ледяной воздух из распахнутой двери обымает; лоскутами его нутро раскрывается, кровь выстраданная ручьями по телу стекает, и становится он похож на живой кусок мяса, и нет большей трепетной нежности его и эфемерности, нет тоненьких волосков, что пальцы щекочут при каждом касании — только мышцы голые; и наг он так, что снимать больше нечего — разве что сердцем наружу выворачиваться.       Но боль, словно крадущийся хищник, замирает на своём пути по душе его измождённой, и он понимает: имя пришло.       Его касаются хмурыми пальцами с огрубевшей от тяжкой работы кожей, и от пальцев тех совсем не больно, напротив, хорошо и спокойно. Они аккуратно его сползшую жизнь собирают, на место возвращая, словно драгоценнейшие шелка расправляют; и целуют его, целуют в самую кровь, в самое пульсирующее мясо, пачкая свои губы самым нутром его, обжигаясь болью, что никакими словами не выразить, ничем не передать — если только освежевать наживую. И каждый поцелуй как шрам, словно лоскуты запечатывающий; рубцами тело покрывают те поцелуи, скользят по сухим косточкам, пряча шарнирчики в глубине, там, где им поставлено быть; и запекается кровь в уголках тех губ бесстрашных и преданных и стягивает чужую кожу совсем, но лишь там остаётся она, ибо испаряются красные реки с деревянного пола, растворяются озёра с белоснежных ситцевых простыней, затягиваются рубцы, утягивая её в себя.       И он дышит.       Дышит шумно, страхом пошевелиться охвачен всё ещё; он не помнит, когда последний раз было так нестерпимо одиноко и страшно; только ему дышат на ухо и оглаживают всюду, все потаённые места проверяя, и поцелуи-шрамы — ими всё тело, каждый стык лоскутов отмечен — растягиваются, рассыпаются, растворяются; он снова фарфоровый и, словно цветок одуванчика, лёгкий и шаткий.       Его кладут на простыни белоснежные, к себе прижимают, и засыпает он зная, что не рассыпется тоской от любви, что сильнее чего бы то ни было.