Мечта поэта

      Говорят, имя человека во многом предопределяет судьбу и наделяет особыми качествами. Моё имя возносило меня над миром — и делало простые человеческие радости далёкими и недоступными.       Я — Михримах. Как на небе не может быть второго солнца и второй луны, так и я была единственной дочерью своих родителей, особым местом в их сердцах. Злые языки шептали, будто, впервые взяв меня на руки, мать горько зарыдала: она мечтала подарить повелителю ещё одного шехзаде и тем самым упрочить своё положение в его сердце и в гареме.       Я услышала эти слова ещё в раннем детстве, и они глубоко запали в душу, оставив рану, что долго не затягивалась. Часто плакала, стремясь привлечь к себе внимание; тяготилась мыслью, что родители любят братьев куда сильнее, а я — всего лишь дочь, случайная ошибка, возникшая на пути к долгожданному наследнику. Но мудрый отец заметил мою печаль. Его взгляд не скользил по лицу — он проникал прямо в душу, и повелитель сразу понял, что терзает меня.       — Сыновья — это гордость и опора, а дочь — радость и утешение. Ты — моё сокровище, Михримах.       Эти здравые слова и ласковые отцовские объятия развеяли сгустившиеся тучи одиночества и грусти. В тот день отец дал мне понять: я особенная и всегда останусь таковой. Никто не займёт моего места.       Мне повезло. Валиде подарила повелителю ещё нескольких сыновей, но я навсегда осталась его единственной дочерью — неповторимой и несравненной Михримах. С матушкой всё было сложнее. Несомненно, она любила меня, но её мысли непрестанно возвращались к братьям. Её заботило их здоровье, образование, безопасность; она стремилась воспитать их бесстрашными, гордыми, достойными своего положения.       Порой на меня находила капризная детская ревность, укротить которую было непросто. Но с годами я стала относиться к поведению матушки с бóльшим пониманием. Формально мои братья были важнее — львы империи, её надежда и будущее. Пока всё внимание было приковано к четырём шехзаде (не считая нашего сводного брата Мустафы, который воспитывался отдельно и посещал столицу лишь по особым случаям), я оставалась в тени — как и все женщины династии, что были ещё слишком юны, чтобы стать орудием для заключения выгодных союзов.       Моя жизнь была подобна существованию принцессы из сказок «Тысячи и одной ночи». Я не знала и не желала знать, что за стенами дворца существуют нищета, болезни, жестокость и кровопролитие. Единственную дочь падишаха оберегали от зла внешнего мира. Рядом со мною было место лишь красоте, изобилию, роскоши. Матушка, впрочем, старалась не потакать мне чрезмерно: порою бывала строга, внушала, что даже у султанш есть не только привилегии, но и обязанности. И всё же я всегда знала: стоит мне лишь чего-либо захотеть — все бросятся исполнять моё желание.       После кончины бабушки Айше Хафсы-султан моя валиде стала первой и главной женщиной гарема — никто не мог превзойти её по положению и богатству. А я шла вслед за нею; даже мои тётушки-султанши стояли на ступень ниже. Для каждой девочки её мать — самая лучшая, но моя валиде действительно была таковой. Будучи ребёнком, я не до конца осознавала, чего ей пришлось натерпеться, чтобы проложить путь к сердцу повелителя. Она добилась того, что никто не смел ткнуть пальцем в её низкое происхождение, а злопыхатели опасались даже упомянуть, что великая хасеки когда-то была простой рабыней. Многие завидовали красоте матушки, её влиянию и могуществу, но сильнее всего — той любви, которой проникся к ней повелитель. Это чувство преодолело всё: козни врагов, лживые наветы, долгие расставания, жгучую ревность и даже минуты отчаяния. С годами и с рождением детей пыл любви падишаха к моей матери нисколько не угас — это было очевидно каждому, кто видел их вместе. Моя матушка прошла через многое, заслужив милость повелителя и почёт в гареме. Когда ослепительно красивая Смеющаяся госпожа проходила через ташлык, зорко и властно обозревая свои владения и подданных, а все почтительно склоняли головы, меня переполняла гордость. Мать была моим примером во всём. Как я молила Аллаха, чтобы Он наделил меня её выдержкой, упорством, проницательностью, отвагой и красотой!       Конечно, я мечтала и о том, чтобы пережить такую же сильную, не меркнущую с годами любовь, как у моих родителей. Будущий супруг представлялся мне похожим на отца: мудрым, рассудительным, грозным для врагов и ласковым для близких, сильным, властным, способным защитить от всех бед. Но разве существовали в этом мире мужчины, которые могли бы сравниться со всемогущим падишахом? И всё же я верила в эту прекрасную сказку о любви — до тех пор, пока не подросла и не узнала историю браков, в которые вступали женщины из нашей династии. Когда во главу угла ставились государственные интересы, требовалось укрепить позиции, заручиться поддержкой или во что бы то ни стало заключить перемирие, женщины становились разменной монетой в политических играх мужчин. Чаще всего мужем юной султанши становился уже немолодой, но влиятельный сановник. Счастливиц, которым удалось выйти замуж по любви, были единицы: моя валиде и Хатидже-султан. Была ещё тётушка Бейхан, поначалу довольная своим браком, однако тот закончился трагично. Наслушавшись печальных историй, я по-детски наивно попросила матушку пообещать, что она не выдаст меня за нелюбимого. Мама согласилась, и я поверила.       Но я была ещё слишком молода, чтобы забивать голову мыслями о замужестве. Беззаботная и своенравная, я наслаждалась каждой минутой своей прекрасной жизни. На радость родителям росли и мои братья. Мы были сплочённой семьёй и много времени проводили вместе. Матушка постоянно внушала, что я должна стать братьям поддержкой и опорой, а мне упрямо казалось, что это они должны меня защищать — ведь их много, а я одна.       Самый младший шехзаде, Джихангир, был очаровательным ребёнком, но Аллах не дал ему самого главного — здоровья. Я часто приходила к его колыбельке и наблюдала, как он неловко машет маленькими ручками и внимательно всматривается в лица склонившихся над ним людей. Но идиллия продолжалась до тех пор, пока он не начинал плакать. Порой Джихангир заходился от рёва несколько часов подряд, а самые искусные лекари не могли облегчить его страданий. В такие моменты я поспешно покидала детскую, искренне радуясь тому, что за братом присматривает множество нянек. Этот надрывный, резкий, нескончаемый плач действовал на меня угнетающе. Я не могла его выносить.       Баязид всегда поражал отвагой и тем, что не боялся никаких наказаний. Он выдумывал самые безумные забавы и шалости, в которые втягивал всех остальных, а если нас ловили и собирались наказать, то часто брал вину на себя, но не позволял пользоваться своим благородством. Беспокойный, неугомонный Баязид постоянно стремился влезть в какие-нибудь неприятности. Иногда мне казалось, что валиде страдает вместе с Джихангиром, но больше всего боится именно за Баязида. С ним было трудно: настроение его менялось в один миг — достаточно было обидного, по его мнению, замечания или насмешливого взгляда, как веселье мгновенно сменялось гневом.       А вот Селим был ленив и апатичен. Он часто прогуливал занятия, бывал невежлив с учителями. За нерадивость и грубость ему часто доставалось. Матушка убеждала меня в том, что Селиму нужен человек, который станет направлять его, предостерегать — а если потребуется, и останавливать — от необдуманных поступков, и что на эту роль как нельзя лучше подходит старшая сестра. Мне льстило это доверие, но нянчиться с Селимом не хотелось вовсе. То, что он считал себя самым умным, красивым и достойным из всех нас, вызывало у меня неизменную презрительную усмешку.       Ближе всех мне был Мехмед. В нём было что-то рыцарственное: я чувствовала, что именно он защищал бы меня до последней капли крови. Иногда слишком правильный, чересчур мечтательный, он жаждал стать значимой фигурой, оставить след в истории. Казалось, в Мехмеде души не чаяли все без исключения. Я завидовала его успехам в науках и тому, что отец особенно выделял его среди нас, связывая с ним большие надежды. Мехмед был всего на год старше меня, мы шли по жизни рука об руку, и наша взаимная привязанность была крепче, чем с другими братьями. Но это не означало, что мы не ссорились. Напротив, размолвки случались нередко. Мехмед, пользуясь правом старшего, порой отчитывал меня, как малое дитя, что вызывало у меня негодование. Он же раздражался, когда я, по его мнению, пыталась его «нянчить». Действительно, я приглядывала за ним, ведь валиде учила оберегать братьев. А своенравный Мехмед полагал, что я вмешиваюсь в его дела, тогда как должна заниматься своими.       Но ни у него, ни у меня до поры до времени не было особых дел, только учёба. В этом вопросе повелитель не позволял нам поблажек, особенно мальчикам. Богословие, история, география, математика, правописание, каллиграфия — все эти науки я постигала почти наравне с братьями. Кроме того, нас обучали игре на музыкальных инструментах, а у Баязида с детства было удивительное увлечение — он обожал расписывать керамику и делал это с большим вкусом. Обязательными были уроки верховой езды, мой сущий кошмар. Я с детства боялась лошадей, хотя все твердили, что это умные, красивые и послушные животные. Помимо всего, шехзаде обучались владению оружием, а я занималась традиционными женскими искусствами, но без особого усердия. Гораздо больше я любила читать, и это увлечение позднее разделил Джихангир. Когда он немного повзрослел, то быстро вырос из сказок и потянулся к серьёзным книгам: религиозным и историческим. Мои вкусы были иными — я предпочитала поэзию, особенно любовную. Увы, такой «растлевающей» юных девиц литературы было мало, хотя и мой отец, и многие его приближённые увлекались стихосложением. Я томилась в поисках, пока не появилась Фирузе.       Она была совсем не похожа на прочих обитательниц гарема: притягивала взгляд необычной внешностью и манерой держать себя. А какой она была мастерицей! Какие наряды шила, какие плела косы! Разумеется, валиде сразу взяла её к себе в услужение, но я добилась того, чтобы Фирузе часто приходила ко мне. Мы с Джихангиром обожали её за то, сколько песен, сказаний, стихов она знала наизусть и рассказывала нам, словно Шахерезада — без конца. Фирузе поразительно хорошо разбиралась в персидской поэзии — только она могла насытить мою жажду любовной лирики. Мы сблизились, и хотя Фирузе оставалась рабыней, я считала её своей наставницей, поверенной всех девичьих тайн — реальных или вымышленных. С ней я могла говорить откровенно, не боясь доноса. В отличие от других, Фирузе учила не подавлять чувства, но, тонко улавливая, следовать им; достигать желаемого исподволь, а не ломиться в двери с плеча, как это часто делали мои братья. Я применяла её советы и вскоре научилась мягко, ненавязчиво, но уверенно добиваться своего — от слуг, от братьев, от валиде. Сам повелитель был готов исполнить любую прихоть обожаемой дочери.

***

      — Баязид, что так долго? Даже Селим уже собрался и ждет тебя на лестнице. Ты снова опаздываешь и проявляешь неуважение к учителям. Я всё расскажу валиде!       — Ну и рассказывай, — пробурчал брат. — И вообще, чего ты распоряжаешься, Михримах? Если хочешь кем-то помыкать, упражняйся на своих служанках, а не на мне.       Личный слуга шехзаде заканчивал одевать подопечного и принёс пояс с филигранно выполненной серебряной застёжкой. Я сдержалась только из-за присутствия слуги, не желая ронять достоинство перед рабами.       — Повежливее, Баязид. Я не позволю разговаривать со мной таким тоном!       — Извини, — моя суровая интонация подействовала на брата, и он, чтобы загладить грубость, спросил: — А ты разве не идёшь на занятия?       — Не сегодня. Поторопись же!       Я проводила обоих шехзаде к классной комнате, а затем отправилась по своим делам. За мной следовали три рабыни в разноцветных шёлковых платьях, к слову сказать, довольно дорогих. Внешний вид слуг должен подчёркивать статус госпожи — моя матушка всегда строго соблюдала это правило, и я старалась не отставать.       На конюшне ожидал гонец, готовый вот-вот выехать с корреспонденцией в Манису — я несла письмо для шехзаде Мустафы. Обычно с такими мелкими поручениями отправлялась одна из моих девушек, но в этот день была прекрасная погода, а у меня не было занятий, поэтому я решила прогуляться.       По решению повелителя брат Мустафа вместе с матерью жил отдельно ещё с тех пор, когда я была совсем маленькой, в возрасте Джихангира. Старший шехзаде посещал столицу лишь по особым случаям, что не способствовало установлению крепкой связи между нами. Но по настоянию отца мы завели переписку, которая стала единственной возможностью общения. Поначалу мне было трудно разговаривать с братом, но с возрастом он стал казаться более интересным собеседником. Мустафа умел и любил писать письма, в которых затрагивал не только повседневные темы — погоду, здоровье близких — но и размышлял о возвышенных вещах и чувствах. Со временем наша переписка превратилась в один долгий разговор, и я жалела лишь об одном — что кони не летают, как птицы, а письма приходят медленнее, чем хотелось бы.       В одном из своих предыдущих посланий я пожаловалась брату на скуку, царящую в Топкапы. Действительно, если раньше проходили военные смотры, праздники в гареме, раздачи милостыни нищим по важным случаям, то в последнее время не происходило ничего. Ни радостных, ни грустных событий — лишь полное затишье, ровное, как водная гладь озера. Если бы не выдумщица Фирузе, которая всегда умела меня развлечь, можно было бы умереть с тоски.       Брат Мустафа не стал иронизировать над моим унылым, вызванным праздностью настроением, а приложил к письму отдельный лист с коротким стихотворением: Не возлагай на плечи груз напрасный Сомнений тягостных и суету забот, Не жди чудес от жизни ежечасно, И знай — отрадный миг придёт, Когда в большом кругу друзей старинных Ты будешь счастлив, пьяный без вина, А свет очей единственной и милой Вознаградит страдания сполна.       Я и не подозревала, что шехзаде увлекается стихосложением. Сев писать ответ, выразила изумление. Возможно, не стоило удивляться — поэтический дар брат мог унаследовать от повелителя. Однако в ответном письме Мустафа признался, что автор вовсе не он, а молодой поэт, служащий при дворе в Манисе.       Я же шла на конюшню, чтобы отправить письмо с просьбой прислать ещё что-нибудь из работ этого таинственного поэта, даже не подписавшегося под стихами. Возможно, он сделал это из скромности, но она была излишней. Стихотворение искренне понравилось мне своей простой, но мудрой мыслью, так точно отражавшей мои собственные размышления последних дней. Я даже показала его Фирузе, и та тоже признала, что оно очень хорошее.       Передав письмо гонцу, я собралась возвращаться во дворец, как вдруг передо мной, будто из-под земли, вырос человек, знакомый едва ли не с детства, но всё равно пробуждавший во мне непонятное беспокойство.       — Госпожа, доброе утро, — произнёс он с учтивым поклоном. — Прошу прощения, если нечаянно напугал вас.       — Ничего страшного, просто не заметила тебя, Рустем-ага. Ты собираешься в дорогу?       — Да, госпожа, еду в Тэке. Великий визирь оказал мне доверие и с разрешения повелителя наделил полномочиями бея. Это большая честь. Буду верой и правдой служить Османскому государству на новом месте.       Несмотря на эти слова, вид у новоиспечённого бея был таким, словно почётная должность его тяготит, а не прельщает — и это не ускользнуло от моих глаз.       — Неужели ты не рад? — поинтересовалась я, чтобы удовлетворить любопытство.       — Очень рад, госпожа, однако не буду скрывать, что покидаю столицу с тяжёлым сердцем. Мне будет нелегко вдали от повелителя и от Топкапы, но служба превыше всего. Скоро выезжаю и пришёл проверить, как перековали моего коня. Это ответственное дело — путь неблизкий, не хочу, чтобы конь охромел в дороге.       — Весьма предусмотрительно с твоей стороны. Наш разговор навёл меня на мысль немного прокатиться верхом по саду. Сегодня такой чудесный день, жаль тратить его на прозябание в четырёх стенах!       В сопровождении Рустема я пошла вдоль рядов со стойлами, служанки семенили следом. Соблюдая все приличия, мой спутник смотрел себе под ноги и был так напряжён, словно только и ждал, чтобы броситься исполнять какой-нибудь мой приказ. Наконец я остановилась перед загоном, где стоял очень красивый, серый в яблоках жеребец, подаренный отцом. Рустем открыл загородку и вывел животное за узду.       — Как ни глупо признаться, но я по-прежнему боюсь лошадей.       Сама не знаю, как вылетела эта фраза — обычно я не признавала своих страхов и знала, что нельзя давать слабину на людях.       — Это самый смирный и спокойный конь во всей дворцовой конюшне, султанша, — произнёс Рустем, со знанием дела поглаживая животное по морде и гриве. — Я лично обучал его, он никогда не причинит вам вреда, всегда будет послушен и не признает другого седока.       В этих словах мне почудилось что-то странное. Я уже собралась сесть в седло, но в недоумении остановилась: поддавшись желанию прокатиться, забыла о неподходящем наряде. В длинном шлейфе платья можно было легко запутаться, да и он мог попасть под копыта.       — Как бы забраться на тебя, не сломав себе чего… — пробормотала я вполголоса, обращаясь к коню.       Заметив моё замешательство, Рустем вежливо предложил руку:       — Прошу вас, обопритесь, госпожа, я помогу вам.       — Не надо, я сама. Иначе мне никогда не стать уверенной наездницей.       Мой ответ прозвучал немного резко, но услужливость Рустема была неуместна. Он, сначала простой конюх, а затем старший на всей дворцовой конюшне, был свидетелем многих моих досадных поражений в попытках овладеть верховой ездой и даже одного серьёзного падения. Но ошибки, простительные ребёнку, для молодой госпожи уже были непозволительны. У матушки я училась не показывать слабостей и недостатков перед рабами, иначе они быстро утратят страх и почтение.       Сесть на коня, пусть и в неудобном платье, оказалось не так сложно, как казалось. Внутри я радовалась, что проявила упорство и не воспользовалась помощью. Служанки поспешили расправить сбившийся и утративший красоту шлейф. Гордо оглядевшись, я заметила, что Рустем всё так же стоит рядом, слегка опустив голову.       — А ведь недавно ты заведовал целой дворцовой конюшней! Но, наверное, в новой должности недолго будешь скучать по этим временам?       — Напротив, госпожа, я уже тоскую по подопечным. С детства много времени проводил с животными, ведь я сын свинопаса. Будет очень не хватать работы с лошадьми.       Я слегка наморщила нос. Его только что беем назначили, а он признаётся, что отец возился с нечистыми животными! Определённо, это не то, чем стоит хвалиться в высших кругах. От этого признания мне стало неприятно смотреть на Рустема.       — На этого жеребца уже давно никто не садился, он мог немного одичать. Если позволите, госпожа, я проведу его за поводья, чтобы он освоился с седоком, — чрезвычайно любезно, но на одном дыхании произнёс Рустем, заметив моё намерение тронуть коня.       Его настойчивость начала меня раздражать, даже внушать беспокойство. Несколько раз я случайно замечала, как валиде беседует с Рустемом, и их вид явно свидетельствовал, что обсуждаются не аспекты коневодства. Моя проницательная матушка относилась к людям с большой долей подозрительности и не приближала к себе кого попало. Вероятно, у неё были основания доверять Рустему в каких-то вопросах, но у меня он не вызывал приятных чувств, несмотря на всю услужливость.       — Не стоит. Тебе пора в дорогу, Рустем-бей, желаю удачи на новом месте. Не слишком тоскуй по конюшне! — с этими словами я подозвала другого слугу, который взял поводья моего скакуна, намереваясь сделать то, что предлагал бывший старший конюх.       — Спасибо за пожелания, милостивая госпожа. Да вознаградит Аллах вашу доброту и…       Последние слова достигли моих ушей, когда я уже развернула коня и, покачиваясь в седле, неторопливо начала подниматься вверх по утоптанной дорожке в сторону сада. Разговор с Рустемом оставил неприятное впечатление, и я старалась скорее отделаться от него, но даже удалившись на расстояние от конюшни, была уверена, что он смотрит мне вслед.