Мечта поэта

      Бахарай. Моё первое имя, поблёкшее с годами, больше не слетит с уст близких. Никто и никогда не назовёт меня им. Гюльбахар. Так обращался к своей возлюбленной самый нежный, великодушный и могущественный человек на земле. Но любовь остыла, и повелитель придумывает новые — красивые и звучные — имена для других. Отныне и впредь я — Махидевран. Под этим именем я войду в историю как мать шехзаде и будущего султана.       Вот уже несколько лет я почти безвыездно живу в Манисе. Здесь я — первая и единственная госпожа, единолично управляющая гаремом моего сына и всей женской частью дворца. Пропала необходимость подстраиваться, льстить, бесконечно ждать подвоха и стремиться превзойти соперниц. Я, наконец, могла быть собой, хотя всё, что случилось со мной в Топкапы, оставило неизгладимый след в душе и отпечаталось на характере. В Манисе я чувствовала себя хозяйкой. И всё же сердце щемило: именно это место повелитель избрал, чтобы удалить с глаз долой ту, которой некогда посвящал любовные стихи, с которой делил страстные ночи. Здесь началась наша история. Тогда Сулейман был другим — более чутким, человечным. Странно вспоминать, но и я вела себя иначе: много смеялась, витала в облаках, ночами напролёт не могла уснуть — не от тревоги, а от переполнявших меня чувств. До сих пор многие уголки сада и покоев вызывают воспоминания о счастливых мгновениях, что мы провели вместе.       В гарем я попала двенадцатилетней девочкой — молчаливой, худенькой, с огромными глазами, полными тоски по семье и оставленной родине. Спустя несколько лет жизни в серале, изучения османского этикета и обычаев, мне была дарована честь пройти по Золотому пути. Я не знала мужчин, кроме Сулеймана, но другие мне и не были нужны. Повелитель казался воплощением всех достоинств. Его любовь и нежность, как я наивно думала, были неиссякаемы. Сколько счастья принесло нам рождение Мустафы! Роды были долгими и тяжёлыми. Не раз казалось, что я не вынесу этих мук; я теряла силы, теряла веру. Но взгляд Сулеймана, полный радости, и тёплый, сопящий комочек на моих руках стали лучшей наградой.       Эти благословенные дни пролетели быстро. Я слишком рано уверовала в свою исключительность и непобедимость, не имея при этом серьёзной поддержки в гареме. Валиде-султан хотя и принимала мою сторону, но делала это лишь потому, что я являлась матерью единственного на тот момент наследника. Айше Хафса-султан была добра, но не скрывала, что считала меня порывистой, мнительной, лишённой необходимой хитрости. И она была права: мне было не под силу пробудить в гареме уважение или хотя бы страх. Но в то время я была слишком молода и счастлива, чтобы заметить надвигающуюся беду. Повелитель часто звал меня к себе, говорил слова любви, был неизменно ласков, осыпал дарами. И главное — он всем сердцем обожал нашего Мустафу. Чего ещё я могла желать? А потом появилась Хюррем.       Сколько ошибок я совершила, как неразумно и опрометчиво себя вела! Оглядываясь назад, ясно вижу, почему Хюррем одержала верх, а я потерпела поражение — унизительное, необратимое. Когда, будучи не в силах совладать с гневом, я поддавалась на уловки, рыдала при всём гареме, страдала от жгучей ревности, устраивала сцены и пыталась вызвать жалость, она лишь улыбалась — сладко, таинственно, завораживающе. Только те, кто осмеливался ей перечить, видели в этой улыбке хищный оскал. Но Сулейман был слеп и глух, для него Хюррем всегда оставалась Смеющейся госпожой. Она оплела его чарами. А я… Я в конце концов вызвала такой гнев повелителя, что сама стала молить его выслать меня из столицы. Соперница торжествовала. Мой мир рухнул. Чтобы не уронить последних остатков достоинства — как матери наследника, как женщины — я постаралась надеть маску безразличия и мужественно принять удар. Но чего это стоило!       Поначалу я восприняла решение повелителя как предательство. Сперва в Эдирне, затем в Манисе — все кланялись мне как самой знатной госпоже, а я чувствовала себя изгнанницей. Хотелось выть при мысли, что Сулейман теперь принадлежит Хюррем: держит её в объятиях, ласкает взглядом, как когда-то — свою позабытую Гюльбахар. Я страшилась, что он отдалится и от Мустафы: ведь эта беззастенчивая интриганка уже успела родить ему других сыновей, рядом с которыми он забывал обо всём на свете. Со временем, однако, жизнь в санджаке стала казаться мне благословением. В последние месяцы в Топкапы Хюррем, уверенная в своей власти и любви повелителя, не упускала ни единой возможности, чтобы унизить меня. Она безнаказанно издевалась надо мной при всём серале, её козни стали затрагивать и ни в чём не повинного Мустафу. Это я не могла стерпеть.       Распрощавшись с мечтами о женском счастье, я обрела новую цель — защиту жизни сына. В Манисе мы были в относительной безопасности: местные беи и их семьи поддерживали Мустафу, видя в нём очевидного наследника престола. Влияние Хюррем здесь было ничтожно. Но я не сомневалась: она не остановится и будет расчищать путь к трону для своих сыновей. Я была начеку, охраняя моего льва.       Бессильная злость, обида и разочарование заглушили мою любовь к повелителю. Да и была ли это любовь? То благоговение, ту нежную привязанность, что я когда-то испытывала, он растоптал прежде, чем они успели перерасти в подлинное чувство — ровное, неугасимое, способное гореть в сердце долгие годы. Оставшись навеки «собственностью султана», я стала почти одной из тех безвестных женщин гарема, что чахнут в четырёх стенах, ожидая одного лишь милостивого взгляда.       Но в жизни покинутой фаворитки остался один человек — самый главный и теперь уже единственный мужчина. Мой лев. Мой Мустафа. Только благодаря ему я перестала роптать на судьбу, взяла себя в руки и устроила нашу жизнь вдали от столицы. Не по возрасту рассудительный, чуткий и при этом такой ласковый, он был подлинным даром Всевышнего. Он многое понимал, и как бы я ни скрывала слёзы, чувствовал мою боль. Никогда не забуду, как он смело встал на мою защиту перед Сулейманом, рискуя навлечь на себя гнев за непочтительность. Сын дарил мне то счастье, какого никогда не мог бы дать повелитель со своей холодной, изменчивой привязанностью.       В Манисе, вне досягаемости Хюррем, мы жили в узком кругу верных людей. Посвятив себя шехзаде, я стала прежде всего матерью и госпожой. Как мать я берегла своего льва от всех бед, жила его радостью и успехами. Как султанша — заботилась о его будущем, устанавливала связи с местной знатью, управляла гаремом, отбирала достойных девушек, следила за их воспитанием. Глядя, как одни наложницы светятся от счастья, отправляясь к шехзаде, а другие тихо плачут, оставшись не у дел, я испытывала странное облегчение. В далёком прошлом остались подлые конкурентки, козни, слёзы и ревность — вечные спутники фавориток повелителя. Отдавая Фидан распоряжение отправить ту или иную рабыню к Мустафе, я поневоле возвращалась мыслями к тем дням, когда Сулейман окружал меня волшебной иллюзией своей любви. Да, жестокое соперничество и горькие разочарования остались позади, и всё равно мне было грустно от того, что я уже не познаю сладостного ощущения, которое бывает только в объятиях любимого мужчины.

***

      Моей вотчиной был гарем Мустафы, а отдушиной — дворцовый сад. Более дикий, не такой ухоженный и пышный, как в Топкапы, но оттого, на мой взгляд, ещё более прекрасный. Холмистый ландшафт был устроен таким образом, что сад поднимался плавными уступами к самому дворцу и почти целиком просматривался с его балконов и галерей. Я облюбовала старую, но всё ещё красивую беседку, окружённую высокими акациями. По моему приказу её отремонтировали, украсили парчовыми драпировками, разложили внутри подушки, чтобы было удобно сидеть. Так у меня появился собственный уголок для размышлений и приятного уединения.       Но оказалось, что не только я посещаю это место. Однажды, сидя там в неизменном обществе служанок, я заметила, что из щели между досок торчит уголок бумаги. Потянув за него, я достала свёрнутый продолговатый листок, на котором ровным почерком было выведено следующее четверостишие: О, роза, скованная льдом, Позволь дыханию поэта Согреть тебя своим теплом, Вдохнуть чуть-чуть любви и света.       Подписи не было. Мне это показалось странным. Слуги прекрасно знали, что я считала беседку личным местом для отдыха, — вряд ли кто-то осмелился бы пользоваться ею без разрешения. Разве что во дворце происходили тайные свидания, о которых я не подозревала. Велев Фидан-калфе по возможности наблюдать, кто приходит сюда, я вскоре забыла о записке. Ровно до того дня, когда обнаружила на том же месте ещё одно стихотворение, спрятанное таким же образом. И мотив был тот же: тайная любовь к недосягаемой женщине. Фидан утверждала, что никто, кроме нас, беседку не посещает, — она никого не видела. Мне не хотелось устраивать слежку или разыскивать «подозреваемых». Открытая беседка, пусть и спрятанная в глубине сада, вряд ли могла стать местом грубых непристойностей. Наверное, кто-то просто облюбовал её для обмена записками. Я решила выбросить из головы эту нелепую историю. Но женское любопытство — увы! — не позволило.       А записки продолжали появляться, и с каждой новой я всё яснее осознавала: они обращены ко мне. Стихи были проникнуты настоящим чувством — глубоким, всепоглощающим, исполненным неутолённой тоски. Эти послания всколыхнули во мне давным-давно забытые эмоции. Когда-то Сулейман посвящал стихи Гюльбахар, своей Весенней розе. Я, как всякая женщина, одурманенная влюблённостью, была на седьмом небе от счастья, когда повелитель, глядя мне в глаза, произносил возвышенные слова. А теперь, после всех этих лет, что пролегли между нами холодной пропастью, не могла припомнить ни строчки, как ни силилась, как ни напрягала память.       Но стихи неизвестного автора тронули меня. Теперь я уже не верила, что беседка служила местом встреч посторонних. Нет, в этом не было сомнений — поэзия предназначалась мне. Оставалось лишь выяснить, кто осмелился писать любовные послания матери наследника Османской империи. Я слабею, пред взглядом твоим безоружный, Не спасёт ни молитва, ни разум, ни воля. Ты не знаешь, как властно и хладно, бездушно Моим сердцем играешь. Такова моя доля.       Я шептала эти строки, написанные рукой неизвестного мне человека, когда по вечерам оставалась одна и долго всматривалась в своё отражение в зеркале. После разрыва с повелителем мне казалось, что я стала тенью прежней Махидевран. Не хотелось верить, что тот огонь угас безвозвратно. Время, безжалостное к другим, щадило меня: я сохранила и свежесть лица, и стройность, и осанку, и красоту волос. Но всё же было неожиданно вдохновить кого-то на такие стихи! Запретные мысли вызывали приятное, давно забытое чувство. Неужели, вопреки недосягаемому статусу султанши и бывшей наложницы повелителя, кто-то осмелился избрать меня своей музой?       Я дошла до того, что начала пристально всматриваться в окружающих, словно хищница, выискивающая жертву. Мне во что бы то ни стало хотелось узнать, кто является автором посланий. Но, на первый взгляд, никто не подходил на роль романтичного поэта. Охранники были грубы и необразованны, евнухи очерствели от обязанностей, не предполагающих возвышенных чувств к женщинам. Садовую и кухонную прислугу я даже не рассматривала. Посторонних мужчин во дворце было мало: они приходили лишь по делам к шехзаде Мустафе или на малый Совет Дивана. У них попросту не было возможности постоянно оставлять записки в беседке. Но однажды, случайно взглянув на Ташлыджалы, я едва не расхохоталась от внезапной догадки. Как мне раньше не пришло в голову, что этот загадочный поэт — он?       Наблюдая за ним, я всё больше убеждалась в своей правоте. Кажется, когда Яхья-бей впервые появился при дворе и Мустафа представил его мне, было сказано что-то вскользь о его «поэтическом даровании». Тогда меня это нисколько не заинтересовало. Ба! У него даже был псевдоним! Хотя я считала, что «Ташлыджалы» — это просто прозвище, приобретённое на военной службе. Сопровождая шехзаде, Яхья-бей всегда был собран, серьёзен и натянут, как струна; в моём присутствии — неизменно почтителен. По рекомендации Ибрагима-паши и по собственному усмотрению Мустафа приблизил его к себе и, кажется, считал другом. Я не возражала: шехзаде действительно был нужен такой доверенный человек — немного старше, немного мудрее, но ещё достаточно молодой, чтобы понимать чувства и стремления моего сына.       На службе он проявлял себя достойно. Однако история с записками не вязалась с образом дисциплинированного солдата. Я вспомнила, что Мустафа позволял другу некоторые чудачества — например, жить в шатре в саду, словно во дворце не хватало свободных покоев. Несколько раз я видела, как он что-то торопливо записывает в тетради, бормоча себе под нос, а потом прячет её за лацкан кафтана, словно величайшую драгоценность. И всё же, в других обстоятельствах я не замечала на его лице того мечтательного выражения, которое приписывают поэтам. Но теперь — почти не сомневалась. Это он. Это Ташлыджалы оставлял мне стихи.       Мне следовало бы разгневаться: всё-таки молодой бей позволял себе неслыханную дерзость. Но то, что он, в отличие от других мужчин, был на неё способен, говорило в его пользу. Эта игра забавляла меня, и я не желала, чтобы Мустафа узнал о ней и вмешался. Разоблачение повлекло бы за собой серьёзное наказание для Ташлыджалы, возможно даже изгнание, а я не могла допустить, чтобы он заплатил столь высокую цену за свой возвышенный творческий порыв. Чего греха таить, всякая женщина мечтает вдохновить поэта; вот и я была польщена тем, что стала музой для прекрасных стихов. К моим впалым, бескровным щекам прилила краска — не смущения, но уверенности в себе, а в глазах блеснуло желание вновь очаровывать. Неужели я и вправду ещё способна заронить чувство в сердце мужчины на десять лет моложе?..              Ташлыджалы вёл себя безупречно и умудрялся прятать записки в беседке, оставаясь незамеченным. Всё это забавляло меня, но в конце концов я решилась на откровенный разговор и вызвала его под каким-то наспех выдуманным предлогом, касающимся шехзаде Мустафы. Яхья-бей явился незамедлительно и, склонившись передо мной, наверняка терялся в догадках, что послужило причиной столь неожиданной встречи. Попросив прислугу оставить нас наедине, я сложила руки на груди и начала:       — До меня дошли слухи, что ты увлекаешься стихосложением, Ташлыджалы.       — Это преувеличение, госпожа. Ничего серьёзного, — он слегка изменился в лице, но голос не дрогнул.              — И всё же мне интересно твоё мнение. Что ты думаешь об этих стихах? Не желаю покоя — ты слишком прекрасна, Чтоб душа оставалась беззвёздной, пустой. Я приду и дыханием жгучим разорву Тишину — только сердце открой…       Не без волнения я процитировала одни из самых чувственных строк, что адресовал мне молодой поэт. В этот момент лицо Ташлыджалы начала заливать яркая краска самого отчаянного стыда, какой я не видела даже у Мустафы, когда он был ребёнком. Мне оставалось только наслаждаться этим зрелищем. Смущение, неловкость, злость на самого себя — всё это читалось на его лице, как бы он ни пытался скрыть бушующий ураган чувств. Какой же он всё-таки ещё мальчишка! И это при том, что прошёл не одну кампанию, несколько раз был ранен… Похоже, в его жизни совсем не находилось места для женщин. Я задержала взгляд на красивых губах Ташлыджалы, в ту минуту упрямо сжатых. Не знаю, почему, но его смущение доставляло мне странное, почти жестокое удовольствие.       — Я нашла несколько записок со стихами в садовой беседке, где люблю отдыхать. Автор, видимо, томится от любовной тоски, но при этом достаточно дерзок и самоуверен, чтобы рассчитывать на взаимность и изъясняться столь откровенно. Поскольку никто из здешних придворных не увлекается поэзией, я пришла к очевидному выводу: эти строки принадлежат тебе, Яхья-бей.       Он молчал, и я продолжила изображать недоумение:       — Ты проявил себя как отважный воин и верный слуга, Ташлыджалы. Но тебе прекрасно известно: отношения с женщинами, проживающими и служащими во дворце, недопустимы. Не дай Аллах, если шехзаде об этом узнает! Поверь, я на твоей стороне, но не допущу, чтобы кто-то греховодил под сводами нашего благословенного дворца. Не совершай непоправимой ошибки, Ташлыджалы. Назови имя той хатун, с которой ты ведёшь тайную переписку.       Всё это было игрой — запретной, а потому вдвойне захватывающей. Мне было мало очаровательного румянца стыда, я хотела признания. Всё моё существо жаждало услышать слова любви из уст молодого поэта. Я этого желала — и в то же время боялась, не зная, как поступлю, если он осмелится открыть сердце. Но, похоже, он был в первую очередь солдатом, а уже потом поэтом, и потому держался стойко.       — Простите, госпожа, но вы ошибаетесь. Я не поддерживаю никаких отношений с женщинами — ни тайных, ни явных. У этих строк нет получателя. Они рождены внезапным вдохновением, которое порой настигает того, кого Всевышний одарил — или, быть может, покарал — поэтическим даром.       — Каждый может ошибаться, но эти стихи, полные безответной страсти, не лгут. Я хочу знать, кому они предназначены.       Видимо, его терпение истощилось. Он вскинул подбородок и произнёс почти свирепо:       — Тому, кто способен их прочувствовать и оценить.       Теперь уже я вспыхнула. Почему-то стало трудно удержать на лице прежнюю ироничную маску.       — Ты полагаешь, что я не способна? — с досадой выпалила я, лишь потом сообразив, как нелепо и запальчиво это прозвучало.       — Я этого не говорил. Простите, госпожа. Мне жаль, что вам пришлось лицезреть эти недостойные стихи. Надеюсь, ничто более не нарушит вашего душевного спокойствия — ни в беседке, ни в ином уголке этой земли. С вашего позволения.       Он резко поклонился и размашистым солдатским шагом вышел, даже не дождавшись позволения, о котором только что просил. Я не услышала того, что хотела, но Яхья всё же невольно подтвердил мои догадки. Возможно, к лучшему, что он не признался прямо, а напротив — всё отрицал. Как и следовало ожидать, записки в беседке больше не появлялись, и вместо облегчения я ощутила разочарование и тревогу. Эти тайные послания не имели ровно никакого смысла, но я всё равно вновь и вновь жаждала видеть оды своей красоте. Механизм был запущен: я без конца думала и о записках, и об их авторе. Мы редко встречались, поглощённые заботами о шехзаде, но при всяком удобном случае я наблюдала за Ташлыджалы и находила в этом юноше всё больше достоинств. Он и впрямь ими обладал — это не был плод моего воображения. Пока я терзалась догадками о чувствах и мотивах Яхьи, он сам вёл себя так, будто решил срубить их на корню. Быть может, раньше я сочла бы подобные послания возмутительными, но теперь сожалела о том, как неловко разыграла сцену «объяснения».       Меня охватило безумие. Ничего подобного я не испытывала даже с повелителем, хотя наши отношения развивались совсем иначе. Я была обязана любить падишаха, как каждая наложница, как его вечная, бесправная собственность. Именно потому я должна была отвергнуть чувства молодого поэта, прекратить размышлять о нём. Но у меня не хватило духу сделать это. «Болезнь» усугублялась. Просыпаясь утром, я думала о Ташлыджалы. Ложась в постель и закрывая глаза, видела его лицо, благородное и красивое. Я дошла до того, что мысленно звала его просто по имени. Яхья. Как сладко оно отзывалось во мне! Это новое направление дум начинало меня пугать — но сил остановиться уже не оставалось. Разодетая в шелка, с короной на голове, окружённая слугами, готовыми исполнить любой каприз, я сильнее, чем когда-либо, чувствовала себя узницей своего положения. Забытая султаном, более не нужная ему, я всё равно не имела права даже помыслить о другом мужчине.