Мечта поэта

      Самонадеянность сыграла со мной злую шутку. Удивительно, что Махидевран-султан не разгневалась и не восприняла всё как личное оскорбление, но её насмешка была ещё хуже. Как, должно быть, я был жалок и ничтожен в её глазах. В порыве я даже хотел сжечь свою тетрадь, переломать перья и забросить подальше чернильницу, а вместе с ней — и чувства к госпоже. Но сердце давно отучилось повиноваться мне, а рука не поднималась уничтожить плоды многих ночей, полных размышлений и поисков. В конце концов я спрятал тетрадь и письменные принадлежности, чтобы они лишний раз не попадались мне на глаза и не бередили душу воспоминанием о насмешливо-снисходительной улыбке Махидевран.       В последующие дни я старался держаться подальше от дворцовых покоев и являлся туда лишь по неотложной необходимости, предпочитая пропадать в казармах или у конюшен. Я был готов ехать хоть на край света с поручениями моего господина — и, в самом деле, несколько таких заданий он милостиво нашёл для меня. Но от самого себя не убежишь — эту старую истину я постиг в полной мере. Конь мчался во весь опор, и пока прохладный ветер ласково овевал лицо, но сердце жгло пламенем презрения к самому себе, а рассудок сводила мысль о том, что тайная мечта поэта навсегда останется несбыточной.       Так прошло несколько мучительных недель. Я прилагал все силы, чтобы ничем не выдать смятения, бушевавшего в моей душе, и старался проводить как можно больше времени вдали от дворца. Однажды, побывав по поручению шехзаде у местного кадия, я бродил по старым кварталам Манисы, вглядываясь в лица прохожих и любуясь архитектурой, столь часто вдохновлявшей меня. Спешить было некуда, и я с удовольствием предавался одному из своих любимых занятий.       Полдень был знойным. В лабиринте узких улочек я тщетно искал укрытие от беспощадного солнца. В одном из домов, прилепившихся к неровной площади, на первом этаже располагалась кофейня, почти пустая в это время. Я попросил у хозяина холодной воды и, с наслаждением выпив, остался под навесом в тени, чтобы передохнуть и решить, куда направиться — вернуться ли во дворец, или продолжить блуждание.       И вдруг откуда-то неподалёку донёсся сдавленный, приглушённый женский голос:              — На помощь…       Сначала мне показалось, что это почудилось от нестерпимой жары. Я огляделся: вокруг — ни души, все попрятались от зноя, хозяин кофейни тоже укрылся в своём заведении. Но голос прозвучал вновь. Я завернул за угол и заметил на первый взгляд ничем не примечательный дом; перед ним было пусто, но сверху, из-за слегка приоткрытой ставни узкого окна, снова донеслось:       — Помогите! Кто-нибудь!       — Эй, кто здесь? — отозвался я отчётливо, но негромко, почувствовав, что незнакомка действительно может быть в опасности.       В проёме показалось испуганное женское лицо — и я с изумлением узнал Фидан-калфу, старшую распорядительницу гарема шехзаде. Она тоже узнала меня.       — Яхья-бей, слава Аллаху! Нас держат здесь и не выпускают! Сделай что-нибудь!       На размышления времени не было. Кто такие «они» и сколько «нас» — мне предстояло выяснить позже, но если «их» было больше трёх или пяти, это могло сулить неприятности. Однако речь шла о ближайшей служанке госпожи моего сердца, и я ринулся искать вход, твёрдо решив, что подробности выясню после.       Трухлявая низкая дверь поддалась с двух ударов ногой. Шум, разумеется, не остался незамеченным. Меня сразу обдало затхлым, пыльным воздухом. Внутри было темно, и едва я шагнул за порог, как сбоку на меня кинулся огромный мужчина. Он чуть было не сбил меня с ног, но в последний момент я увернулся, а точный, сильный удар в ухо свалил его на пол. Сжимая рукоять кинжала, я бросился вверх по узкой лестнице, дрожавшей подо мной от каждого шага. На верхней площадке путь преградил ещё один человек — постарше и гораздо более неуклюжий. Он не успел оказать сопротивление: я прижал лезвие к его дряблой шее.       — Где женщина, которую вы здесь держите? Открывай дверь. Немедленно!       Незнакомец подчинился. Мгновение спустя из-за двери выскочила Фидан-калфа, а следом — женщина в длинном плаще с капюшоном, скрывающим лицо. Обе стремглав бросились вниз по лестнице. Старик злобно смотрел на меня, но не двинулся с места и лишь поэтому остался жив. Пока он бормотал вслед угрозы, я догнал женщин, и мы втроём поспешили прочь из этого зловонного логова.       Позади осталось несколько улиц, прежде чем мои спутницы сочли возможным сбавить шаг. Лицо Фидан-калфы блестело от пота.       — Это чудо, Яхья-бей, само провидение послало нам тебя! Да будет доволен тобой Всевышний, да вознаградит твою доброту и храбрость…       Пока она сбивчиво изливала поток — справедливых, надо признать — благодарностей, я искоса разглядывал вторую женщину. Она по-прежнему прятала лицо, но что-то в её фигуре и походке пробудило во мне весьма определённые подозрения. Они только укрепились, когда бледная рука, показавшаяся из-под плаща, жестом велела Фидан идти вперёд, а сама женщина осталась чуть позади, рядом со мной.       — Благодарю тебя, Ташлыджалы, — раздался взволнованный голос Махидевран-султан.       Я уже догадался, что это она, но всё ещё не укладывалось в голове, как женщина столь высокого положения могла оказаться в этом гнусном месте и, более того, в заточении.       — Не стоит благодарности, госпожа, но смею спросить: что вы делали в том доме? — проговорил я, с трудом сдерживая охватившую меня злость.       — До меня дошёл слух, будто в городе появилась новая ворожея с необычайным даром предвидения. Захотелось погадать. Фидан вызвалась сопровождать меня, я доверяю лишь ей. Наверное, надо было взять хотя бы евнуха, но я не хотела привлекать внимание к нашей вылазке. После завершения гадания в комнату вошли какие-то мужчины и заявили, что мы заплатили слишком мало. Сказали, что выглядим как знатные дамы и, стало быть, можем дать больше. Я отдала всё, что было, но они решили держать нас взаперти до тех пор, пока не заплатим сумму, которая их устроит. Я хотела отправить Фидан во дворец за золотом, но она отказалась покидать меня. Когда эти люди на время ушли, заперев нас, мы попытались сбежать, но безуспешно. Тогда Фидан начала звать на помощь. Я обязана тебе жизнью… и, что важнее — честью.       — Надеюсь, они не поняли, кто вы?       — Думаю, нет. Я знаю, что ты хочешь сказать, гадания и ворожба — великий грех…       — Как вы могли так безрассудно поступить?! — не выдержал я, напрочь забыв, что не имею права отчитывать султаншу. — Подвергнуть себя такой опасности, отправившись в неизвестный притон! Этих мерзавцев стоило прикончить за то, что посмели удерживать вас силой…       Госпожа вдруг остановилась и покачнулась, прижав ладонь ко лбу. Я подхватил её за плечи, ругая себя за бессердечие. Увлекшись нравоучениями, напрочь забыл, в каком состоянии она находилась — напуганная, потрясённая. Капюшон травянисто-зелёного плаща слегка сдвинулся, и я наконец увидел лицо госпожи: она была бледна, но взгляд был ласковым, а от улыбки меня бросило в жар.       — Ты так боялся за меня, Яхья? — тихо спросила она.       Я быстро огляделся. Вокруг не было никого, кроме Фидан, которая шла шагов на двадцать впереди и время от времени оборачивалась. Но, заметив, что между нами что-то происходит, резко отвернулась и пошла быстрее.       — Я бы не пережил, если бы с вами случилось несчастье. Сам Аллах направил меня туда, — хрипло произнёс я и, чтобы хоть немного сгладить впечатление, добавил: — Но что там я, подумайте о шехзаде!       — Мустафа не должен ничего узнать, — испуганно прошептала Махидевран-султан и тоже огляделась, будто страшась, что её сын каким-то чудом услышит наш разговор. — Полагаюсь на твоё благородство, сомневаться в котором у меня нет причин.       Я лишь сдержанно кивнул и нехотя выпустил султаншу из рук. Мы ускорили шаг, догоняя удаляющуюся фигуру калфы. Госпожа была потрясена происшествием, но, приблизившись к дворцу, вновь обрела своё обычное хладнокровие. Однако взгляд, которым она наградила меня на прощание, прежде чем мы разошлись каждый своим путём, был как никогда тёплым.

***

      Проснувшись ранним утром (по старой солдатской привычке я всегда вставал с восходом солнца и редко изменял этому обычаю) в своём шатре, я обратил внимание, что бездельник Ферхат не принёс воду. Оставшегося в кувшине со вчерашнего дня хватило только на то, чтобы сделать один глоток и слегка ополоснуть лицо и шею. Наспех одевшись, я выругался под носом, потому что чалма куда-то запропастилась среди моих немногочисленных вещей, но сходить на кухню или к колодцу за водой можно было и без неё. Я откинул полог и у входа в шатёр чуть было не столкнулся с особой, которая, по-видимому, некоторое время стояла здесь и то ли ждала моего появления, то ли набиралась решимости, чтобы войти внутрь. Но это был вовсе не слуга Ферхат и не посланец от шехзаде, который в такую рань обычно спал, а Махидевран-султан собственной персоной.       Это было так неожиданно, что я не сразу вспомнил о необходимом проявлении вежливости — поклоне. Мысли в голове крутились с ужасающей скоростью, опережая одна другую. Что госпожа делает здесь в это время? Как давно пришла? Если бы она вошла в шатёр несколькими минутами ранее, то и вовсе застала бы меня почти раздетым! Впрочем, мой вид и так оставлял желать лучшего: кафтан сел как-то набекрень, половина пуговиц не застёгнута, волосы взъерошены со сна. Но даже несмотря на сильное волнение, я не мог не заметить, насколько прекрасна Махидевран-султан. Она выглядела свежей, как это раннее, прохладное утро, и, кажется, в отличие от меня, старательно подготовилась к встрече. На голове султанши мягким блеском переливалась искусно выполненная, но тонкая, не кричащая роскошью диадема, а волосы, обычно собранные в строгую причёску, волнами спускались по плечам моей очаровательной музы.       — Доброе утро, Ташлыджалы, — произнесла она с нежной улыбкой, от которой мне вновь захотелось провалиться под землю.       — Приветствую вас, госпожа, — пробормотал я, всё явственнее понимая, что это не сон.       — Здесь довольно зябко, ты не пригласишь в шатёр?       И, словно в подтверждение своих слов, Махидевран-султан поёжилась, хотя на её тонкое платье была накинута шерстяная шаль. Повинуясь привычке, я быстро огляделся по сторонам. Моя собеседница пришла одна (что само по себе было поразительно!), но даже в столь ранний час в саду могли быть слуги или просто случайные люди.       — Не беспокойся, тут никого нет, — сказала госпожа, проследив за моим взглядом.       Мне не оставалось ничего иного, как откинуть полог и пропустить гостью внутрь, а самому войти следом. Стыд вновь охватил меня. Мало моего неопрятного вида, так теперь госпожа собственными глазами увидит, в каком убожестве и «художественном беспорядке» я живу. Но отогнать эту неприятную и назойливую мысль помогла другая. Ведь мы, скрытые от посторонних глаз непроницаемой тканью шатра, остались наедине. Госпожа сама пришла ко мне… но зачем?       — Так вот где рождаются твои стихи! — сказала Махидевран-султан, осматриваясь, но в моём жилище остановить взгляд было особо не на чем.       — Здесь они лишь находят приют на листах бумаги, а рождаются в сердце несчастного поэта, — брякнул я, с опозданием подумав, до чего же эта фраза была избитой.       — Я перестала находить послания в беседке. Неужели вдохновение оставило тебя?       — Я пишу и сжигаю написанное. В стихах нет смысла, если они не в состоянии тронуть сердце человека, если лишены слушателя.       Я покривил душой, но лишь немного: после объяснения с госпожой я действительно сжёг кое-что из своих произведений, но самые значительные, записанные в тетради, остались, хоть и были спрятаны. Жаль было избавляться от них навсегда. Но весь этот разговор был мне не по нутру, снова напоминая и о бесконечных месяцах моей неразделённой любви, и о неприятном объяснении начистоту с султаншей, и об её вчерашнем странном поведении в центре Манисы. Внутри начало разгораться непонятное раздражение. Я хотел прервать всё это, закончить одним махом, но не знал как.       — Очень жаль. Я не владею словом, как ты, поэтому наш прошлый разговор пошёл немного не так, как предполагалось. Моей целью не было запретить тебе писать… Странно не находить маленьких, будоражащих воображение посланий там, где я привыкла их видеть. Ведь это я стала вдохновительницей тех строк, и по моей же вине они были уничтожены, Яхья?       Снова. Она снова назвала меня просто по имени, невольно — а скорее, намеренно, устанавливая между нами непозволительно близкие отношения, о которых я грезил столько времени. Но сейчас меня терзали подозрения. Я не желал опять оказаться в роли жалкого и осмеянного влюблённого, над которым хотели потешаться вновь и вновь.       — Госпожа, вам нельзя здесь находиться…       — Я здесь, чтобы поблагодарить тебя за вчерашнее, — мягко, но решительно прервала она меня. — За твоё чутьё, за отвагу, за молчание. Знаешь, зачем я пошла к гадалке? Есть человек, которому я хочу довериться, но не уверена, могу ли открыть свои чувства. Потому и спросила: не предаст ли он меня?       Я молчал. Она шагнула ближе, и всё внутри меня напряглось, словно лук перед выстрелом.       — Я ведь могу доверять тебе?       — Да, — вымолвил я наконец. — Хоть бы всё вокруг обратилось в прах — я останусь верен.       — И если скажу… Если сделаю глупость — ты не осудишь?       Я больше не мог терпеть эту пытку. Будто что-то во мне, доселе скованное, внезапно сорвалось с цепи. Госпожа стояла так близко, что я, уже не до конца владея собой, притянул её за талию и поцеловал. Наверное, чертовски неумело, но так, как давно мечтал. Махидевран-султан не оттолкнула меня — казалось, она только этого и ждала. Мы слились в таком сумасшедшем, страстном поцелуе, что я забыл обо всём на свете и пришёл в себя, только почувствовав небольшое сопротивление со стороны госпожи — она упёрлась ладонями в мою грудь и попыталась отстраниться. Кажется, в порыве я позволил себе слишком много. Я упал на колени, чтобы молить госпожу о прощении за эту неисправимую дерзость, но красноречие покинуло меня, и оставалось лишь склонить голову в ожидании кары. Вместо этого я ощутил прикосновение тонких пальцев к своей щеке.       — До встречи, — произнёс смущённый голос, шёлковый подол платья быстро пронёсся перед моими глазами, и Махидевран-султан стремительно покинула шатёр.       «До встречи!» — всего два слова, но что они были способны сотворить с сердцем влюблённого! Весь день я был как в бреду. Явившись к шехзаде, не на шутку опасался, что тот с одного взгляда поймёт, что произошло, прочтёт мои мысли или я сам выдам себя какой-то неосторожной, глупой фразой.       — Ты не болен, Ташлыджалы? У тебя нездоровый вид, весь дрожишь как в лихорадке, — обеспокоенно спросил мой чуткий господин.       Я не стал возражать, лишь сказал что-то невнятное, будто перегрелся на солнцепёке. Шехзаде Мустафа начал настаивать, чтобы я отдохнул или даже посетил лекаря. Чтобы отвлечь его от темы моего «нездоровья», я сообщил, что в городе появилась псевдо-гадалка, которая не только позорит Манису своими богомерзкими делами, но и вымогает деньги у наивных и заблудших людей с помощью банды головорезов. Шехзаде возмутился и согласился со мной в том, что гадалку и приспешников нужно незамедлительно схватить и выдворить за пределы санджака — но только после того, как я приду в себя, — и отпустил меня.       Я ждал хоть какого-то знака от госпожи, которую в мыслях уже давно позволял себе называть просто по имени, и через несколько дней ко мне как бы мимоходом подошла Фидан-калфа.       — Сегодня вечером приходи в пустующие гостевые покои на втором этаже. Будь там в десять вечера да постарайся, чтобы никто не заметил.       В назначенное время я прокрался в нужный коридор, где было несколько неиспользуемых комнат, которые готовили лишь перед приездом гостей и родственников шехзаде. Одна дверь была слегка приоткрыта. Внутри — прибрано и натоплено, горело всего несколько свечей, а окна закрывали плотные шторы — видимо, для того, чтобы свет, видимый снаружи, не вызвал чьих-то подозрений или неуместного любопытства. По той же причине с обратной стороны двери висел тяжёлый полог, чтобы свет не проник в коридор. Мой взгляд приковала огромная кровать с балдахином, подпираемым резными столбиками: она будто была молчаливым намёком на то, что сегодня может произойти в этой комнате. Но мне по-прежнему казалось, что это сон, до тех пор, пока у двери не раздались тихие, осторожные шаги.       Сбросив на пол бесформенный плащ, Махидевран-султан предстала передо мной. Сейчас она была ещё обворожительнее, чем в то волшебное утро, когда навестила мой шатёр. Я был не в силах вымолвить и слова — просто стоял и бесстыдно любовался ею. Госпожа тоже молчала, но в её глазах было такое ясное и безудержное желание, что оно могло заменить поток красноречия. Мы продолжили именно с того места, на котором прервались в предыдущий раз. Целуя эту прекрасную женщину, я понял, что невидимая корочка льда, покрывавшая её душу, исчезла — мне удалось растопить лёд.

***

      Наша тайная связь длилась многие месяцы. Чаще всего встречи происходили в тех же пустых дворцовых покоях, но иногда госпожа на несколько часов приходила ко мне. С помощью верной Фидан, единственной посвящённой в наш секрет, Махидевран удавалось незаметно покидать свои покои, а я всякий раз старался обеспечить ей путь, не пересекающийся с ночной стражей. В предрассветные часы каждый возвращался к себе: госпожа могла спокойно понежиться в постели, а я, хоть и измождённый, но счастливый, приступал к обязанностям. Днём я был преданным слугой шехзаде, а ночью — рабом его матери.       Опьянённый волшебством взаимной любви, я иногда возвращался с небес на землю. Цена за свидания с султаншей была очень высока, и в случае разоблачения я предпочёл бы отдать жизнь, нежели бросить на неё тень подозрения. Махидевран же более всего страшилась не гнева падишаха, но осуждающего взгляда собственного сына. Однако пока обо всём знали лишь Фидан-калфа и всевидящий Аллах. Мы взяли на душу тяжкий грех, и лишь в объятиях друг друга забывали о его бремени. Та грусть в глазах госпожи, что прежде казалась неизбывной, исчезла. Её сменили нега, блаженство, спокойная радость, уверенность в себе… и в верном Ташлыджалы.       Если прежде я любил в Махидевран-султан лишь её внешний облик — не зная подлинно ни её мыслей, ни нрава и дорисовывая образ в воображении, — то теперь познал её всю. Удивительно, сколько отваги таилось в этой хрупкой женщине! Накопленная в сердце страсть, долгие годы не находившая выхода, теперь изливалась через край: госпожа обрушивала её на меня, как неукротимую стихию. Я не сомневался, что не был для неё лишь временным утешением, прихотью, призванной заполнить душевную пустоту. Махидевран не была бы собой, если бы пошла на такой риск ради обыкновенных утех с молодым любовником. Она жаждала любить и быть любимой — но условности, долг и высокий статус принуждали подавлять это желание. Во мне она обрела не только пламенного обожателя, но и родственную душу, человека, которому можно было довериться без мучительного страха. Пусть я и не был падишахом, но за моей спиной не стоял гарем — и госпожа знала, что она для меня единственная и несравненная.       Оставаясь наедине, мы не только предавались любви, но и подолгу разговаривали. Разумеется, о шехзаде, о Манисе, о нашем прошлом, прошедшем на окраинах империи и за её пределами. О людях, впечатлениях, обо всём на свете. Иногда погружались в безумные, радужные мечты. Махидевран много рассказывала о жизни в гареме. Когда она упоминала повелителя, я почти неизменно чувствовал укол ревности, хотя госпожа говорила о нём холодным, порой даже неприязненным тоном. Но я подозревал: за этой неприязнью и видимым равнодушием скрыта глубокая обида, которую повелитель нанёс её чувствам.       Зато при упоминании Хюррем-султан в глазах Махидевран разгорался пожар ненависти. Говоря о сопернице, она не стеснялась в выражениях, становилась язвительной, жестокой. Мне непривычно было видеть мою Весеннюю розу в этом искажённом обличье, несмотря на то, что я не имел ни малейшего права её осуждать. Но всё же раз за разом ко мне возвращалась упорная мысль: Махидевран-султан по собственной воле не желала расставаться с тяжкими воспоминаниями о Топкапы. Как будто она любила страдать, упиваясь своей скорбью и унижением, сетуя на происки могущественных врагов. Но стоило разговору сойти с темы султана и его хасеки, как моя госпожа вновь становилась той нежной, чувствительной, и в то же время страстной, ненасытной женщиной, что сводила меня с ума.       Поначалу необходимость скрывать нашу связь будоражила мою поэтическую натуру. Меня, как и всякого молодого мужчину, влекло всё тайное, запретное, опасное. Однако с течением времени я начал тяготиться этой обстановкой нескончаемой настороженности, из которой не предвиделось выхода. Надоело чувствовать себя преступником (а в перспективе — с позором казнённым), направляясь на встречу с той, кого я боготворил и ставил превыше всего. Наша любовь не казалась мне чем-то зазорным и невозможным с точки зрения общественных устоев: ведь я был молод, в меру знатен и богат, а, главное, свободен. Госпожу связывали более серьёзные обязательства, но даже их я не считал непреодолимыми. Я уже не желал быть лишь тем, кто дарит султанше наслаждение на несколько часов, чтобы потом скрываться, словно вор. Я жаждал стать её опорой и защитником до конца жизни. Безумные мысли одолевали меня — и однажды, на свою беду, я решился высказать их вслух…       Мы лежали в постели, наслаждаясь друг другом, пока дворец был погружён в сон. Махидевран-султан нежно, словно с благодарностью, водила пальцем по выпуклому белому шраму на моей груди. Госпожа любила этот шрам, оставшийся от удара, предназначенного её сыну. Нам было тепло и уютно, меня клонило в сон, но поддаваться искушению было нельзя — нашему счастью отведено строгое время. А мне так мечталось однажды спокойно уснуть, держа в объятиях любимую женщину, не чувствуя ни страха, ни угрызений совести…       — Ты уже знаешь, что султан решил присоединиться с подкреплением к войскам Ибрагима-паши и назначил Мустафу наместником столицы на время своего отсутствия? — спросила Махидевран.       — Разумеется. Шехзаде, конечно, расстроен. Он надеялся вновь проявить доблесть на поле брани… Но такой опыт управления тоже важен, — пробормотал я сонно. Меньше всего мне хотелось сейчас касаться дел государственной важности.       — Повелитель оказал ему огромное доверие! Могу себе представить, как бесится Хюррем. И правильно: замещать султана — большая честь, до которой её дети не скоро дорастут. Надо уже начинать подготовку к отъезду, чтобы прибыть в столицу заранее. Так шехзаде спокойно войдёт в курс дел. Завтра велю Фидан выбрать самых лучших девушек из гарема, что отправятся с нами. Не хочу, чтобы Мустафа имел дело с одалисками, пляшущими под дудку змеи Хюррем…       Госпожа заметно оживилась, в её глазах появился холодный блеск. Она с воодушевлением стала перечислять, что следует предпринять перед отъездом, как явиться во дворец, какую линию поведения избрать, чтобы вновь отвоевать — пусть и частично — былые позиции в гареме. Сон с меня как рукой сняло. Я внимательно вслушивался в её речи, вглядывался в лицо, которое озарял огонь тщеславной надежды. Казалось, она вовсе забыла о моём присутствии, и уже мысленно стояла перед повелителем, лицом к лицу с вечной соперницей, готовая доказать своё превосходство. От этих слов внутри меня поднялась горькая, жгучая волна…       — Госпожа, вы задумывались о том, чтобы попросить у повелителя свободу? — вдруг спросил я, прервав радужные мечтания Махидевран. — Единственная связь, что осталась между вами — это шехзаде, но он уже давно не ребёнок. Хюррем-султан была дарована воля, думаю, что наш мудрый и справедливый повелитель мог бы оказать такую милость и вам.       Было заметно, что мои слова не понравились госпоже: и сравнение с Хюррем, и напоминание о разрыве с падишахом. Она отстранилась от меня, села на постели и помрачнела.       — Когда-то я уже обращалась с подобной просьбой и получила суровый отказ. Это было вскоре после того, как он сделал Хюррем своей законной женой и выдумал для неё пафосный титул хасеки. Кто-то получает всё, а кто-то — ничего. Как видишь, султан не желает расставаться с тем, что ему принадлежит, даже если эта «собственность» ему не нужна.       — Но это было давно, прошло несколько лет, его мнение могло измениться… — и тут я понял, что пора решаться, надо сказать всё, а там будь что будет, и полетел, словно с обрыва вниз. — Госпожа, я мог бы выразить свои чувства витиевато и изящно, как поэт, но скажу чётко и прямо, как солдат. Я — никто по сравнению с падишахом всего мира, но люблю вас так, как он никогда не любил и не полюбит. Знаю, мои слова прозвучат дерзко и разгневают вас, но впредь я не хочу делить вас ни с кем. Вы в одиночестве и забвении чахнете под бременем высокого титула вместо того, чтобы быть счастливой. Ваш раб Ташлыджалы сделает всё, чтобы грусть никогда не появилась в глазах его прекрасной музы. Вы — моё солнце, мой воздух, биение моего сердца, и я желаю только одного — будьте моей женой. Нам больше не придётся скрываться, как преступникам, мы будем чисты перед людьми и Всевышним. Если шехзаде Мустафа поддержит нас, и повелитель дарует вам волю, всё это станет реальностью. Пусть не сразу, пусть нам придётся ждать, но вечность мне не страшна, если вы скажете «да».       Я ожидал увидеть на лице Махидевран изумлённую, радостную улыбку — ведь ни на миг не сомневался, что она любит меня. Но вместо этого султанша отвернулась и молчала. Минуты тянулись, как часы. Наконец я не выдержал:       — Вы стыдитесь меня, госпожа? Стыдитесь моей любви? Это предложение оскорбило вас?       — Конечно, нет, но… Это невозможно, Яхья. Только подумай, что скажет Мустафа!       — Никто не желает вам счастья сильнее, чем шехзаде. Я осмеливаюсь считать себя его другом, поэтому надеюсь, что он снисходительно отнесётся к нашим отношениям. Мы же лишь сплотимся вокруг шехзаде, станем сильнее, потому что будем держаться вместе, а не бесконечно притворяться, что нас ничего не связывает.       — Но это только ослабит Мустафу! Я потеряю титул султанши и своё влияние, мы утратим все позиции! Я должна думать о будущем сына, а это возможно только при сохранении надлежащего порядка вещей. Я не могу так просто порвать с повелителем. Всё может измениться, мерзавка Хюррем рано или поздно надоест ему, впадёт в немилость, и тогда он вспомнит, что есть другая женщина — добродетельная, но незаслуженно покинутая мать наследника престола, сохранившая достоинство и честь…       — И вы думаете, что тогда он позовёт вас? Не тешьте себя напрасной надеждой, этого не произойдёт никогда, даже если Хюррем-султан сойдёт в могилу, — произнёс я, уже не в силах скрывать свои чувства — настолько меня ранили слова Махидевран.       Реакция последовала незамедлительно. Госпожа смерила меня злобным взглядом и прошипела:       — Ты берёшься судить о вещах, о которых понятия не имеешь, Яхья-бей! Знай своё место!       Конечно, нет ничего разумнее, чем пытаться высокомерно указать место нагому мужчине, лежащему в твоей постели. Никогда я ещё не видел Махидевран настолько раздражённой, даже её прекрасное лицо в этот момент казалось почти безобразным. Видимо, мои слова попали в цель, ранив её больную, чахлую и отвратительную надежду на воссоединение с падишахом. Я встал и начал быстро одеваться, все мои движения, нервные и отрывистые, выдавали клокочущий внутри гнев. Гордость госпожи была сильно задета, и всё-таки она предприняла слабую попытку меня удержать.       — Куда ты? Фидан ещё не подала знак, — она постаралась скрыть беспокойство за наигранным безразличием в голосе.       Я поклонился почти до самой земли, как кланяются рабы, и молча вышел. Жалкий глупец, каким же слепым я был всё это время. Влюблённый не видел и не хотел видеть, что его чувства благосклонно принимают, но никогда не ответят с той же силой. Махидевран не расстанется ни с призраком врага в лице Хюррем-султан, ни с бесплодной надеждой на воссоединение с повелителем, даже в обмен на настоящее, осязаемое счастье. Внутри что-то оборвалось, словно умерла важная, живая, пульсирующая часть моей души.       Знала ли Махидевран-султан, что растоптала чувства самого преданного ей человека?       Пока шли приготовления к отъезду в столицу, я вынашивал один рискованный план, воплотить который решился лишь по прибытии. Шехзаде, услышав мою просьбу отправиться в Персию, был очень удивлён.       — Я ожидал, что ты будешь рядом, пока я замещаю повелителя. Но не могу отказать твоему благородному стремлению исполнить долг перед великой империей Османов. Надо признать, воевать у тебя получается гораздо лучше, чем заниматься управленческой работой, хотя надеюсь, это изменится, и ты так насытишься кровопролитием, что сам потянешься к спокойной жизни. Даю тебе своё позволение, Ташлыджалы, поезжай вместе с остальными и береги жизни падишаха и Ибрагима-паши, как берёг меня.       Я написал кому следует и уже на следующий день явился в полк. С благословением шехзаде было легче и спокойнее отправляться в Персию. Нет, Ташлыджалы Яхья абсолютно не собирался погибать, как несчастный отвергнутый влюблённый. Но мой друг и господин был прав. Я жаждал пролить кровь, чужую и, возможно, свою, чтобы забыться, погрузившись в свою вторую стихию — войну.