Мечта поэта

      Если бы кто-то предположил, что я, затаив дыхание и стараясь не шуршать подолом платья, стану красться по полутёмным дворцовым коридорам вслед за родным братом, я бы рассмеялась этому человеку в лицо, а затем, быть может, дала пощёчину за дерзость. Я не помышляла о том, чтобы шпионить за шехзаде Мехмедом, однако его поведение в последние дни внушало беспокойство. Он был рассеянным, избегал разговоров, отстранялся, потом вдруг неожиданно вспыхивал гневом по пустякам. И помимо воли во мне зародилось подозрение.       В тот вечер, как это часто бывало, я навестила брата в его покоях, надеясь скоротать время за беседой и шахматами. Однако он не мог сосредоточиться: вновь и вновь бросал взгляд на двери, будто ожидая появления неведомой угрозы. Вскоре Мехмед и вовсе прервал партию, сославшись на головную боль и желание отдохнуть. Простившись с ним, я сделала вид, что направляюсь к женской части дворца, однако, отпустив служанок, укрылась в нише у стены и затаилась в ожидании. Предчувствие не обмануло. Не прошло и нескольких минут, как мнимый «больной» скользнул по коридору, направляясь к галерее внутреннего двора. Он несколько раз оглядывался, и я приложила все усилия, чтобы не выдать своего присутствия ни звуком, ни тенью. Вскоре он остановился, словно кого-то ожидая. Едва я успела спрятаться за колонну, как к нему приблизилась женская фигура — и, к моему изумлению, бросилась ему в объятия.       — Здравствуй, моя красавица!       — Шехзаде, вам удалось прийти, какое счастье! Я уже давно здесь жду, просто места себе не находила от волнения. Что будет, если молодая госпожа меня хватится?       — Не хватится, не беспокойся. Она только что была у меня и даже до своих покоев не успела дойти. Но не будем о сестрице, лучше дай мне обнять тебя поскорее…       Факелы освещали галерею скудно, и лицо незнакомки скрывал полумрак. Я могла лишь вслушиваться в обрывки шёпота, которые долетали до меня с места свидания. Но голос девушки был очень знакомым.       — Я целыми днями думаю лишь о тебе. Когда же мы, наконец, сможем уединиться? Ты обещала прийти в мои покои! — требовал Мехмед.       — Шехзаде, поверьте, и я не мечтаю ни о чём ином, кроме как принадлежать вам полностью и безраздельно, но вырваться нелегко… Постараюсь… О, Аллах всемогущий, что вы делаете? — воскликнула девушка, однако протест звучал фальшиво.       — Тише, моя голубка, не привлекай к нам внимания. Я что-нибудь придумаю, и ты скоро будешь моей, Клара. А теперь…       Слова, прозвучавшие из темноты, не оставляли сомнений: передо мной была одна из моих пейк. Клара. Та самая, что ещё утром почтительно следовала за мной, поправляла складки платья и подавала поднос с фруктами. Теперь же она позволяла себе обнимать шехзаде, говорить с ним с нежностью, на которую не имела права. Но ещё возмутительнее было другое: Мехмед стремился избавиться от моего общества вовсе не из-за усталости — я мешала ему свидеться с возлюбленной.       До той минуты Клара не вызывала во мне ни малейших подозрений. Смазливая, кроткая, трудолюбивая, всегда послушная — она казалась образцом рабыни, достойной доверия. Но теперь стало ясно, что за этой маской скрывалась лицемерная и распутная девица. Меня охватил гнев. Мехмед не имел права ни на гарем, ни на интимную близость — его посвящение в воины ещё не состоялось, и всякое поползновение к плотским утехам было оскорблением не только чести дома, но и воли повелителя. А уж то, что в качестве объекта страсти он избрал мою служанку, было пощёчиной лично мне.       Звуки сбивчивого шёпота становились всё более откровенными. Я поняла, что между ними происходило нечто, чему я не должна была быть свидетельницей. Голос Клары звучал невыносимо жеманно, даже когда она пыталась изображать скромницу. Шехзаде не останавливался, и я невольно заметила, как его руки жадно исследуют её тело. В груди поднялась волна отвращения. Я не могла различить, отчего именно мне было мерзко — оттого ли, что Мехмед проявлял столь явную распущенность, или потому, что я вдруг сама стала свидетелем того, что прежде оставалось тайной мира взрослых. О любви между мужчиной и женщиной я имела общее представление, знала, зачем падишаху гарем и откуда берутся дети. Но одно — знать, совсем иное — видеть своими глазами. Реальность обнажила всё с неумолимой беспощадностью.       Не в силах более оставаться на месте, я бесшумно удалилась вглубь дворца. Сердце колотилось, дыхание сбивалось. Где-то внутри — в самом сокровенном, запретном месте души — вспыхнуло чувство, которого я не могла назвать. Что-то между гневом, стыдом и возбуждением, от которого я пыталась избавиться, прислонившись к холодной каменной стене. Лишь спустя несколько минут мне удалось справиться с этим наваждением. Осталась лишь злость. Я ненавидела Клару за её дерзость. Я сердилась на Мехмеда, который, казалось, утратил всякий стыд и достоинство. Ночью сон не приходил. В памяти вновь и вновь всплывали обрывки сцен в галерее — только теперь вместо Клары там была я, а рядом со мной находился мужчина с неясными чертами лица, тающий, словно дым, ускользающий в мрак беспокойной фантазии.       Утром я направилась к брату, намереваясь сдержанно, по-сестрински, наставить его. Однако при виде его хмурого, отрешённого лица мои благие намерения испарились. Мы обменялись парой пустых фраз, и всё его существо выражало желание поскорее избавиться от моего общества.       — Вижу, сестра тебе уже не нужна, теперь все мысли заняты одалисками, — с холодной уверенностью произнесла я, внимательно следя за реакцией брата. — Не трудись отрицать: мне известно о твоих тайных встречах с Кларой, одной из моих пейк. Ты, конечно, скажешь, чтобы я не вмешивалась, ведь тебе уже семнадцать лет. Но, во-первых, ты не прошёл присягу, а, во-вторых, хотя Клара и прислуживает мне, в первую очередь она принадлежит гарему повелителя. Обещаю — матери я ничего не скажу, если впредь будешь вести себя достойно титула шехзаде.       — Как ты узнала? — спросил он тихо, а его лицо запылало.       — Это не важно. Как видишь, ваши свидания не остались в секрете, поэтому лучше прекрати по-хорошему, — насмешливо ответила я. — Что касается Клары, её ждёт наказание, и она больше не увидится с тобой.       — Кто дал тебе право распоряжаться чужими чувствами, Михримах? Ты можешь донести матери, но не запретить нам с Кларой любить друг друга! — неожиданно вспылил брат, и я была поражена его дерзостью.       — Не смеши! Ты не настолько наивен, чтобы верить в любовь глупой рабыни. Для неё ты — средство возвыситься, облачиться в шелка и драгоценности, целыми днями возлежать на ода и помыкать другими.       — Прямо как ты, Михримах! Осуждаешь меня и Клару, а сама что знаешь о любви? Скоро тебя выдадут замуж за какого-нибудь старого, безобразного пашу — так ничего и не успеешь понять.       — Ошибаешься, — твёрдо сказала я. — Матушка обещала, что я сама выберу мужа, когда придёт время. Единственная дочь падишаха всего мира вправе выйти за кого пожелает — хоть европейского короля или принца, и те сочтут за честь. В отличие от тебя, любезный брат, я не связываюсь с кем попало и знаю себе цену.       — Тебя просто никто не любит, и это неудивительно, — неожиданно бросил Мехмед.       Эти слова пронзили сердце острым кинжалом.       — Лжёшь! Меня все любят и почитают! — я сама не заметила, как от назидательного наступления перешла к пылкой обороне.       — Уж конечно. Возможно, рабыни тебя боготворят? Или ты стала кумиром евнухов и конюших? Маленький секрет: все они исполняют твои прихоти из уважения к родителям и страха перед титулом, а на самом деле считают избалованной девчонкой, которой посчастливилось родиться дочерью падишаха. Ещё о каких-то неверных европейских принцах мечтаешь! Уж не Фирузе-хатун ли наплела тебе эти сказки?       Как нередко бывало, разговор с Мехмедом перерос в ругань и взаимные насмешки, которые я не намеревалась выносить.       — Я не стану слушать этот вздор, Мехмед. Предупреждаю: если не прекратишь встречи с Кларой, будешь отвечать за свои поступки.       С этими словами я удалилась, надеясь, что брат осмыслит сказанное и не заметит, как глубоко ранили меня его горькие суждения.

***

      Подходил к концу третий год большой военной кампании Османской империи против Сефевидского государства. Султан поначалу не участвовал в походе лично, доверив всё своему сераскеру Ибрагиму-паше, но позже принял внезапное решение выдвинуться в Персию. Все полагали, что это было обусловлено военной необходимостью, ведь армии требовались свежие силы, однако валиде, казалось, знала: существовала и иная причина. Из обрывков подслушанных мною разговоров я уяснила, что отец получил некие тревожные донесения касательно Ибрагима-паши и именно по этой причине незамедлительно отправился на фронт.       Повелителя не было в столице долгие семь месяцев. Из-за этого пришлось отложить обряд посвящения Мехмеда, и все мы с нетерпением ожидали возвращения отца. Валиде писала ему длинные, подробные, исполненные волнения письма, а каждый из нас прилагал к ним свои небольшие приписки — всё вместе складывали в один тубус и отправляли разыскивать повелителя в неведомых краях, на самых диких и отдалённых территориях, где стояли наши войска.       На время отсутствия султана наместником был назначен наш старший брат Мустафа. Решение было очевидным, но если одни обрадовались ему, то другие воспротивились. Так или иначе, в течение своего непродолжительного правления шехзаде показал себя как рассудительный человек, стремящийся выслушать каждого и не склонный к опрометчивым поступкам. Никаких серьёзных происшествий в период его наместничества не случилось, и спокойствие в государстве было, разумеется, приписано к заслугам Мустафы. Он был очень погружён в дела, и потому я и братья виделись с ним не так часто, как хотелось бы.       Когда же пришло долгожданное известие, что Тебриз наконец пал, и султан во главе армии возвращается в столицу, брат приказал начать приготовления к встрече повелителя и войск. Мы же, женщины, готовились по-своему.       Вместе с шехзаде Мустафой в столицу прибыла и его мать — Махидевран-султан. Чтобы избавиться от неё, моей матушке в своё время пришлось приложить немало усилий, но хасеки Хюррем-султан не могла не выйти победительницей из этой борьбы. Махидевран-султан была готова отдать все сокровища мира, чтобы превзойти мою мать, но проще достать месяц с неба. Всё, что ей оставалось — это с горделивым видом расхаживать по гарему, изливая яд и бросая завистливые взгляды на супругу повелителя. Махидевран безмерно гордилась своим Мустафой и считала, что он лучше моих братьев вместе взятых. Её самодовольство выводило меня из себя. Эта женщина явно метила на место валиде-султан, почти открыто заявляя, будто султан непременно сделает Мустафу наследником. Но падишах давно утратил к ней интерес, а титул султанши она сохраняла лишь потому, что была матерью одного из шехзаде.       День, когда все женщины и дети повелителя собрались в главных дворцовых покоях, чтобы поприветствовать его, стал настоящим праздником. Я выбрала одно из самых красивых своих платьев и украшения, которых отец ещё не видел на мне, — он всегда обращал внимание на подобные детали. В покоях падишаха уже ожидали тётя Хатидже, Гюльфем-хатун и Махидевран-султан, изрядно подготовившаяся к встрече. Было заметно, с какой старательностью она подобрала наряд и уложила волосы, но стоило моей валиде переступить порог — и все остальные мигом померкли. Фирузе привела Джихангира, а Селим, Баязид, Мехмед и Мустафа заняли свои места. Женщины приосанились в радостном ожидании. Наконец появился отец. Приветливо обратившись ко всем по порядку в соответствии с придворной иерархией, он особенно много времени уделил старшему и младшему из своих сыновей — Мустафе и Джихангиру, который отвык от отца и немного испугался торжественной обстановки, — но также тепло поприветствовал и меня, единственную дочь.       С возвращением отца шехзаде Мустафа мог, наконец, сложить полномочия и провести с нами больше времени, но он и Махидевран-султан не собирались надолго задерживаться в столице — в Манисе их ожидали дела санджака.       Во дворце несколько дней царило радостное оживление. Я не хотела мельтешить и мешаться под ногами, зная, что отец скоро позовёт меня, и мы наверстаем время, упущенное в разлуке, поэтому предалась собственным занятиям. На дворе стоял разгар одного из самых прекрасных месяцев — мая, и мы с Джихангиром много гуляли в саду; к нам частенько присоединялись и другие домочадцы.       В тот день я лично отправилась во дворцовый цветник: повелитель позвал нас с матушкой к себе на ужин, и я решила преподнести ему букет из свежих весенних цветов. Со мной пошла Фирузе — её вкусу всегда можно было доверять, а мне хотелось, чтобы букет был особенным. Мы вдвоём шли по тихо шуршащей гравием широкой садовой дорожке, обсуждая новые ткани, что привезли из Персии и собирались раздать в гареме. Вдруг сбоку, из-за густой живой изгороди, донёсся негромкий, приятный голос, будто ведущий беседу с самим собой. Он повторял одну и ту же фразу, каждый раз слегка изменяя её, подбирая новые слова, оттенки, интонации.       — Госпожа, куда вы? — тихо спросила Фирузе, видя, как я на цыпочках приблизилась к кустарнику. — Мы ещё даже не срезали цветы, Афифе-хатун ждёт нас.       — Подождёт, мне любопытно, — отмахнулась я и заглянула поверх ветвей.       Под раскидистой ивой сидел молодой мужчина, что-то записывавший в тетрадь, опёртую на колено. Он был ко мне вполоборота, но я сразу поняла — прежде мне не доводилось видеть его во дворце. Незнакомец вновь и вновь повторял свою фразу, словно пытаясь найти совершенную форму, достойную того, чтобы быть записанной. Это выглядело одновременно и забавно, и завораживающе. Было очевидно, что он сочиняет стихи, а так открыто, средь бела дня в саду, этим никто не занимался. Он был так поглощён занятием, что, когда под моей ногой предательски хрустнула ветка, вздрогнул и резко вскочил на ноги. Мне стало смешно, что я застала его врасплох.       — Кажется, я спугнула чью-то музу, — весело произнесла я, глядя в строгие серые глаза незнакомца.       Несколько мгновений мы рассматривали друг друга. Какой-то внутренний голос подсказал: он не причинит мне зла. Но всё же лучше не называть настоящего имени. Высокое положение выдавала, пожалуй, лишь ткань платья, скрытая длинной накидкой, а капюшон частично заслонял маленькую диадему султанши. Вероятно, именно поэтому мой визави едва поклонился и, главное — он даже не опустил взгляд, как это делали все в присутствии представительниц Династии. Мне понравилось, что он не подозревает, кто стоит перед ним, а значит, Михримах-султан могла быть кем угодно.       — Ты, должно быть, не знаешь, что сочинять стихи в дворцовом саду запрещено.       — Честно говоря, впервые слышу, — отозвался он, сжимая в руке маленькую металлическую чернильницу.       — Мой отец служит во дворце, поэтому мне известны все правила. У каждого есть своё дело. Здесь не принято прохлаждаться в тени, предаваясь размышлениям о мироздании. Господа очень не любят, когда кто-то позволяет себе такие вольности. Но если дашь почитать — так и быть! — я тебя не выдам. Вдруг у тебя неплохие стихи?       Охваченная внезапным задором, я выпалила этот сумбур, даже не успев понять, как он родился в голове. Во-первых, говорить с мужчинами, тем более незнакомыми, строго запрещалось. Во-вторых, я знала, что повелитель и великий визирь время от времени переодевались простолюдинами, чтобы выйти в город и послушать, что говорит народ. Я всегда немного завидовала их возможности вкусить свободы, пусть даже сопряжённой с опасностью, — и вот, похоже, мне самой выпал случай сыграть «простую девушку».       — Пусть будет так, но я спокоен. На то они и господа, чтобы отличить хорошие стихи от плохих, — самоуверенно заметил незнакомец, нарочно пропустив мимо ушей мою просьбу.       — А ты слышал о Михримах-султан, дочери падишаха? Вот она-то ничего не смыслит в поэзии. Чёрствая, равнодушная к красоте слова, к тому же избалованная и уродливая. Лучше не попадаться ей на глаза, — лукаво сказала я, заметив, как Фирузе давится от беззвучного смеха.       — Благодарю за совет. Если доведётся познакомиться с Михримах-султан — учту при встрече.       Раздражение, вызванное тем, что его прервали, сменилось плохо скрываемым интересом. Это читалось в глазах мужчины, хотя голос оставался прохладным. Исчезла прежняя мечтательность, звучавшая, когда он был один. Моё же любопытство разгоралось всё сильнее. Я не знала, что именно заставило меня обратить внимание на этого человека, подойти и заговорить, — но мне не хотелось прекращать эту игру. Мы почти не отрывали взглядов друг от друга. В этом было нечто новое, непривычное для меня.       — Кто же ты такой? — напрямую спросила я, поскольку незнакомец по-прежнему не спешил представиться.       — Я солдат, — сказал он просто, нисколько не удовлетворив моего любопытства.       — Неужели? — усомнилась я. — Но ведь ничто не должно отвлекать солдат от службы государству и Династии, не так ли? Да и разве могут писать стихи те, чьи сердца и души огрубели в сражениях?       — Ты столь искусно разбираешься в душах солдат? — холодно осведомился он, и взгляд вновь стал суровым.       Я сразу поняла, что допустила промах, и попыталась сгладить сказанное, но вышло неловко:       — Нет, признаться честно, я почти ничего о них не знаю… Просто так люди говорят. Хотя, возможно, ты изменишь моё мнение — если позволишь прочесть те стихи, что сочинял здесь, в тени ивы. Я слышала, как ты бормотал строки, отыскивая рифму. Как там было?.. «Ты — целая вселенная, без тебя во мне не теплится жизнь?»       Я почти дословно повторила фразу, которую он оттачивал, пока я пряталась за живой изгородью. Но, похоже, в моём голосе прозвучало слишком много насмешки. Серые, словно сталь, глаза незнакомца вспыхнули, и он отрывисто бросил:       — Я свои стихи просто так не раздаю.       С этими словами он быстро собрал несколько разрозненных листов, рассыпанных по траве, отвернулся и ушёл — без единого поклона, без прощания, не оказав того безусловного почтения, к которому я привыкла.       Меня опалил гнев. Первая мысль — окликнуть его, заставить остановиться, извиниться… Но это означало бы выдать себя. Я проводила его взглядом и вдруг ощутила, как на сердце легла неясная тоска. Маленькое приключение, такое необычное и запретное, завершилось слишком быстро. Этот дерзкий человек и его тетрадь, в которую я так и не успела заглянуть, пробудили во мне любопытство, не похожее на привычное, праздное. И всё же — неужели я могла позволить себе последовать за ним? Позвать его? После того, как он повернулся ко мне спиной?       Из-за кустов появилась Фирузе, прервав мои размышления.       — Кто это был, госпожа?       — Не знаю, Фирузе. И он тоже не знает, кто я, — уныло проговорила я, не отрывая взгляда от удаляющейся фигуры.       — Вы мудро поступили, не открыв своё настоящее имя, — заметила она. — Думаю, он и вправду простой солдат. Как иначе объяснить такую грубость?       — А мне кажется, он — поэт, — возразила я. — Разве ты видела прежде, чтобы кто-то сочинял стихи в саду, под деревом, и прятал их, едва заметив приближение другого? Да и что мог бы делать здесь обыкновенный воин? Как бы то ни было, я прощаю его неведение. Ты ведь слышала — я нарочно говорила с ним как простая девушка. Но теперь, думаю, хватит. Жизнь султанши всё же даёт больше преимуществ.       Я попыталась обратить всё в шутку — чтобы не выдать досаду, что жгла меня изнутри. Совсем не такое впечатление мне хотелось оставить у этого странного незнакомца. Хотя… зачем мне вообще производить на него впечатление?       Я не знала. Но всё равно злилась на себя за то, как искусственно, как высокомерно звучали мои фразы. Вдруг в памяти всплыли жестокие слова Мехмеда: что меня никто не любит по-настоящему. Поведение этого чужака как будто подтвердило его правоту. Ведь он не знал, кто я. И не был обязан склониться до земли.       Я решительно отогнала эти мысли. Встреча окончена. Незнакомец исчез, и только примятая трава под ивой напоминала о его присутствии. Мы с Фирузе тронулись в путь, ускоряя шаг — нужно было наверстать упущенное время. А я всё никак не могла изгнать из мыслей серые глаза и незнакомый, приятный голос.       — Вот бы узнать, кто он, — пробормотала я себе под нос.       Фирузе, легко улыбнувшись, метнула на меня быстрый, проницательный взгляд. И я сразу поняла: она поможет мне и сделает всё, чтобы узнать правду — тихо, ловко, без лишних вопросов.