Мечта поэта

      Я рисковала выдать себя с головой, но отчаяние достигло той меры, когда молчать уже было невозможно. Явившись в покои сына, я задала один-единственный вопрос:       — Как ты мог позволить Ташлыджалы отправиться на войну, Мустафа?       — Вы хотите спросить, как я мог воспрепятствовать тому, чтобы он исполнил долг перед династией Али Осман, матушка? Будь моя воля, я бы и сам отправился вместе с ним, но повелитель возложил на меня иные обязанности.       — Его долг — защищать тебя до последней капли крови! Он присягнул тебе на верность! — последние слова я почти выкрикнула, не в силах сдерживаться.       — Валиде, я знаю, как вы тревожитесь обо мне, но в некоторых случаях лучше ввериться воле Аллаха и не дрожать от каждого шороха. Один человек, пусть самый преданный и отважный, ничего не решает. Мы находимся в Топкапы: здесь столько стражи, что ступить некуда. Я чувствую себя как в сокровищнице Али-Бабы. Никто не осмелится посягнуть на жизнь наместника падишаха в его отсутствие. Никто, — Мустафа ещё раз с нажимом повторил это слово, глядя мне в глаза. — Так что Ташлыджалы служит отечеству в Персии, а я исполняю волю отца в столице. У каждого из нас — своё предназначение, и пока оно не будет исполнено, Всевышний не призовёт нас. Я не боюсь — и вы не бойтесь, валиде.       Я слабо улыбнулась и почти беззвучно прошептала: «Аминь, аминь». Неужели мой лев действительно полагал, что в Топкапы, под боком Хюррем и её прихвостней, он находится в безопасности? Но в одном шехзаде был прав: даже Хюррем не хватило бы ни сил, ни дерзости, чтобы причинить вред Мустафе именно сейчас — когда он был более уязвим в Стамбуле, но одновременно силён в своём звании наместника.       Моя безграничная материнская радость от того, что повелитель оказал Мустафе столь высокую честь, быстро померкла под натиском тревог. Разлад с Яхьёй и его поспешный отъезд в Персию, который я восприняла почти как бегство, потрясли меня. После нашей ссоры я с головой ушла в приготовления к отъезду, намеренно отстранившись от прочих забот. Я была зла, растеряна, растрогана и польщена одновременно. Но моя гордость была столь глубоко уязвлена последними словами Яхьи, что я на время и вовсе позабыла, по какому поводу он затеял тот разговор. Я не знала, какой ответ дать на его предложение, потому тянула с решающим объяснением — и вышло так, что мы не успели помириться.       Всю дорогу до Стамбула сердце моё не трепетало в предвкушении, а сжималось от страха. Противно было признавать это даже перед собой, но я боялась Хюррем. В отличие от Мустафы, склонного недооценивать эту змею, я знала, насколько она сильна, как безжалостно уничтожает неугодных и особенно тех, кто, по мнению хасеки, покушается на её связь с повелителем. Сколько раз я замечала в глазах Ташлыджалы недоумение и горечь, когда, не стесняясь в выражениях, изливала своё презрение к Хюррем. Он был чист душой, как поэт, и прям в своих поступках, как солдат. Он не прошёл сквозь горнило гаремных интриг и потому не мог до конца понять, что мне пришлось пережить и скольким пожертвовать. Больше всего страшило то, что мне в очередной раз не хватит ни хитрости, ни сил, чтобы устоять против козней Хюррем. Но ради ребёнка мать пойдёт на всё, и я тоже была готова отразить любой её удар, направленный на Мустафу.       Наша первая встреча произошла, как и следовало ожидать, на глазах у всех. Мы сошлись в ташлыке под взглядами множества рабынь, не скрывавших любопытства: они с интересом ждали схватку двух бывших соперниц. Я придирчиво изучала каждую черту лица Хюррем, с досадой отмечая, что время щадило и её красоту. Хасеки выглядела самодовольно: её наряды были вызывающе ярки, украшения — избыточны, служанки также вырядились в пух и прах. Всем своим видом Хюррем давала понять, что щедрость султана не знает границ, а десятки тысяч акче обращаются в золото, ткани и драгоценности.       — Махидевран, ты снова в гареме после стольких лет прозябания в санджаке? Глазам не верю!       — Привыкай, Хюррем. Тебе ещё долго придётся меня лицезреть, ведь повелитель поручил шехзаде Мустафе управление империей в своё отсутствие.       — Желаю шехзаде успехов, но на него возложена великая ответственность. Как известно, с вершины легко оступиться, совершить столько непоправимых, роковых ошибок! Так что на твоём месте я бы не спешила упиваться гордыней.       — Но ты не на моём месте. И день, когда кто-то из твоих детей удостоится такой чести, настанет нескоро — если вообще настанет…       В серале моё возвращение вызвало неожиданное воодушевление: это стало не только поводом для пересудов, но и шансом на перемены в расстановке сил. Нашлись и те, кто искренне ждал меня. Среди них была Фатьма-хатун, известная не только своей красотой, но и дерзким нравом. Когда-то она посмела бросить вызов самой Хюррем, и даже временно обезобразила её лицо. Ранее она была близка с моей Фидан, которую я позднее забрала с собой в Манису и поощрила, назначив калфой в гареме шехзаде. А Фатьма осталась в Топкапы, лелея надежду на возвышение — и была жестоко наказана. Хюррем не изгнала её, а оставила рядом для непрерывного мщения за пережитый страх и подпорченную красоту. Потому первое, что сделала Фатьма-хатун после моего прибытия, — бросилась мне в ноги, умоляя о покровительстве. Характер у неё был, по правде сказать, отвратительный, но отваги ей было не занимать. Я задумалась и решила, что стоит попробовать определить её в гарем Мустафы.       Несмотря на то что многие в серале приняли меня радушно, я постоянно ожидала подвоха от Хюррем. В отсутствие повелителя она вела себя на удивление сдержанно и смирно, была неизменно любезна с шехзаде и не пыталась лезть на рожон. Меня же удостаивала презрительно-жалостливых взглядов, но к открытым стычкам не переходила. Мы не простили былых обид, не забыли, что причинили друг другу, и с годами ненависть только окрепла: ведь теперь на кону были судьбы наших сыновей. Я старалась держать себя в руках, не выдавать слабости, не давать повода для удара.       Но вскоре стало ясно, почему Хюррем вдруг притихла. Она нашла себе новую жертву — Хатидже-султан. Хасеки, по слухам, выведала нечто постыдное об Ибрагиме-паше — нечто, что вызвало гнев повелителя и, быть может, стало причиной его похода на Сефевидов. История с Нигяр, всплывшая чуть ранее, внесла разлад в брак Хатидже-султан и поколебала её положение. Хюррем более не скрывала злорадства, насмехаясь над султаншей. Она мечтала о публичной расправе над Ибрагимом-пашой и унижении его супруги. Мы с тревогой ожидали возвращения повелителя, не зная, что оно принесёт.       Я, как могла, старалась поддержать Хатидже-султан. Вместе с Гюльфем-хатун мы часто навещали её дворец. Непредсказуемая судьба поставила нас с Гюльфем по одну сторону баррикад, хотя раньше мы были соперницами. Лишь то, что Сулейман быстро охладел к ней, позволило мне не стать для Гюльфем тем злым демоном, каким позднее стала для меня Хюррем. Гюльфем сохранила красоту, но огонёк в её глазах угас навсегда, и вовсе не по вине ветреного падишаха. Боль потери детей затмила всё прочее, по сравнению с этим горем утрата внимания повелителя казалась чем-то незначительным. Она легко уступила султана сначала мне, а затем — Хюррем. Любовь ушла, но повелитель ценил её как друга, а такой чести удостаивались немногие. Гюльфем пользовалась благоволением покойной валиде-султан, жила в достатке, имела почётное место в гареме… Но многие годы проживала жизни других людей, не имея ничего своего, сокровенного, кроме печальных воспоминаний об умерших детях.       Однажды, когда мы ехали в карете во дворец Хатидже-султан, и никто не мог подслушать наш разговор, я не удержалась и спросила:       — Почему ты не попросила повелителя даровать тебе свободу, Гюльфем?       — Мне всё равно, где быть несчастной, — ответила она, глядя в окно.       — Но ты могла бы начать всё заново, ещё раз выйти замуж… — то, что неделями не давало мне покоя, невольно сорвалось с уст.       — Моё время прошло, — спокойно сказала Гюльфем и перевела на меня потухший взгляд, в котором ясно читалось: разговор окончен.       От этих слов и от всего её вида — одинокой, увядающей женщины, к ногам которой молодой шехзаде Сулейман некогда был готов положить весь мир, — повеяло таким замогильным холодом, что я содрогнулась. И, глядя на Гюльфем, осознала, насколько милостив ко мне Всевышний, потому старалась не так сильно роптать на свою судьбу.

***

      Первое время Хюррем позволяла себе свысока смотреть и на меня, и на Гюльфем, и даже на Хатидже-султан. Однако вскоре произошло нечто, что сбило с неё спесь. Как рассказывали рабыни, незадолго до отъезда повелителя в Персию случилось событие из ряда вон выходящее: впервые за долгое время султан позвал на хальвет другую женщину, причём её личность каким-то чудом осталась в тайне от всех — даже от самой Хюррем. Та, охваченная яростью, рыскала по всему гарему, силясь найти и устранить дерзкую соперницу, но та оказалась не по зубам «всемогущей» хасеки. Даже после отъезда падишаха Хюррем не находила покоя: с помощью своего лизоблюда Сюмбюля ей удалось перехватить любовное письмо Сулеймана, адресованное другой женщине. Эти два события серьёзно пошатнули авторитет Хюррем и её прежнюю уверенность в себе. Все сгорали от любопытства, желая узнать, кем же была таинственная фаворитка, и я не стала исключением. Но, по правде сказать, меня интересовало лишь одно: что наконец-то нашлась та, кто поставит Хюррем на место. Новая, сильная фаворитка могла бы изменить расстановку сил в гареме, и эта мысль вселяла в меня радость и надежду.       Хотя я всегда являлась в ташлык с улыбкой, на сердце у меня лежало тяжкое бремя чувств, о которых не догадывался никто. Если прежде причиной всех моих тревог был только шехзаде Мустафа, то теперь к ним прибавился ещё один. Внезапное решение Яхьи повергло меня в смятение. Я не сумела выведать у сына, что же побудило Ташлыджалы столь поспешно отбыть в Персию, но и не решилась расспрашивать более настойчиво. Написать ему на фронт я также не могла — это означало бы обречь нашу связь на огласку. А здесь, в Топкапы, где было полно шпионов Хюррем, приходилось соблюдать осторожность вдвойне. Я не спала ночами, думая, где сейчас Яхья, здоров ли, ранен ли. Разумеется, он присылал шехзаде депеши — и только так я могла убедиться, что он жив.       Мысленно я вновь и вновь возвращалась к тому разговору, когда Яхья неожиданно предложил мне стать его женой. Не думала, что он когда-нибудь решится на такое: ведь даже помыслить о женщине падишаха — уже преступление. Но я знала: те слова были не юношеской бравадой, не мечтами, сметающими на пути все преграды только в воображении, и не проявлением эгоистичной любви, что ревнует к ветру и солнечному свету. Яхья хотел быть честен — перед собой, передо мной, перед своим господином. Его тяготила необходимость скрываться и лгать. Он искренне желал соединить наши судьбы, несмотря на опасности. Даже вопреки тому, что я уже не могла дать ему то, о чём мечтает каждый мужчина — детей.       С тех пор как Яхья, не простившись, ушёл на войну, я чувствовала, как жизненные силы оставляют меня. В душе зияла огромная чёрная бездна. Даже после изгнания из столицы и поражения от Хюррем во мне бурлила злоба, жажда отмщения — именно это помогло мне пережить потерю ребёнка и разрыв с повелителем. А теперь осталась лишь пустота. Не было рядом того, чей голос развеивал мои страхи, чей ясный взгляд наполнял моё сердце теплом. Только теперь я поняла, как много мне дал Яхья — и как много я потеряла. «Вы стыдитесь меня, госпожа? Стыдитесь моей любви?» — эти слова звенели в голове, как огромный колокол. «Нет! Тысячу раз нет!» — хотелось закричать в пустоту. Хотелось сказать ему, как он любим, и доказывать это снова и снова — каждым взглядом, каждым прикосновением, каждым словом. Только так я могла бы загладить рану, которую нанесла ему нечаянно, с жестокостью неразумного ребёнка.       Я с трепетом ждала возвращения Ташлыджалы, хотя и не знала, как вновь заговорить с ним об этом, как взять назад свои опрометчивые слова и… уговорить его не совершать безумств ради любви ко мне. Его мечта могла бы стать явью разве что после смерти султана. На кону была судьба Мустафы, и выбор между будущим сына и моим собственным счастьем был для меня очевиден. Оставалось лишь надеяться, что Яхья поймёт и примет моё решение, а значит, всё останется, как было: наша страсть будет скрыта под надёжным покровом тайны.

***

      Когда пришло известие, что с шахом Тахмаспом достигнуты договорённости, а войско возвращается домой, моей радости не было предела. Впервые в жизни я совершенно не думала о повелителе, даже неизменно самодовольное лицо Хюррем не вызывало раздражения. Я желала лишь одного: чтобы мы как можно скорее отбыли в Манису. Там Мустафа был бы в безопасности, а я могла бы, наконец, встретиться с Яхьёй наедине и объясниться. Сильнее, чем когда-либо, я сгорала от нетерпения при мысли о том, что он вернулся живой, здоровый и находится совсем близко от меня.       За обрядом посвящения в воины и торжественной присягой шехзаде Мехмеда мы, женщины, по обычаю наблюдали из укрытия — с галереи смотровой башни, затянутой деревянной решёткой. Плац заалел от алых одежд янычар. Ровные ряды воинов застыли, словно статуи. Все взгляды были устремлены на султанский трон под ослепительно-белым, трепещущим на ветру навесом. Хюррем не упустила случая язвительно заметить, что ни один шехзаде до Мехмеда не удостаивался столь пышной церемонии, но я отмахнулась от неё, как от назойливой мухи. Мустафа стоял позади отца, и я едва могла различить его фигуру, зато имела полное право без угрызений совести сосредоточиться на другом человеке.       Казалось, он ещё больше возмужал, лицо покрыл непривычный загар. Стоял рядом с Насухом-эфенди и Ибрагимом-пашой — на одном из самых почётных мест, значит, ещё более упрочил своё положение в глазах высшего командования. Пока Мехмед выкрикивал слова клятвы, которые хором подхватывали янычары, я безрассудно ласкала взглядом моего возлюбленного. Даже если кто-то и заметил мечтательное выражение на моём лице, он вряд ли смог бы определить, кого именно я ищу среди сотен мужчин. Все решили бы, что я смотрю на Мустафу или на самого повелителя. А мне только этого и нужно было.       Я знала, что после возвращения Ташлыджалы несколько раз посещал Мустафу, но увидеться с ним наедине в этом проклятом дворце, где даже у стен были уши и глаза, казалось невозможным. Счастливый случай представился неожиданно: мы столкнулись в коридоре, ведущем к покоям султана. Видимо, Яхья ожидал Мустафу, находившегося на аудиенции у отца. Вокруг сновали слуги, но я всё же отважилась подойти ближе. Он же, к моему разочарованию, опустил глаза — как того требовал этикет.       — Ташлыджалы, с возвращением! — произнесла я вслух и, понизив голос, чтобы слышал только он, добавила: — Наконец-то.       В этих словах не было ни тени упрёка, лишь радость и нежность, переполнявшие меня и столь опасные в присутствии чужих.       — Благодарю, госпожа. Рад видеть вас в добром здравии, — ответил Яхья. На его щеках проступил лёгкий румянец, тот самый, который я так любила.       Больше говорить было нельзя. Я силилась найти хоть какую-нибудь безобидную фразу, лишь бы не прерывать этот беспредметный обмен репликами, когда двери покоев распахнулись, и в коридор вышел сам повелитель в сопровождении Мустафы и Мехмеда. Я отпрянула, надеясь, что это движение не выглядело слишком резким. Яхья же остался стоять на месте. Все низко поклонились.       — Здравствуй, Махидевран, как поживаешь? — неожиданно обратился ко мне Сулейман.       Что-то больно царапнуло по сердцу. В этой простой фразе прозвучало нечто человеческое, не просто формальная учтивость. Сулейман не говорил со мной в таком тоне уже много лет. Подняв глаза и улыбнувшись, я ответила:       — Благодарю за заботу, повелитель. Я живу хорошо и ни в чём не нуждаюсь. Всевышний внял моим неустанным мольбам о вашей победе и скорейшем возвращении. Надеюсь, вы остались довольны тем, как шехзаде Мустафа исполнял свои обязанности.       Сулейман кивнул и, не отводя взгляда, сказал:       — Послезавтра вы возвращаетесь в Манису, поэтому сегодня вечером приглашаю тебя и Мустафу отужинать в моих покоях.              Во взгляде шехзаде Мехмеда промелькнула тень недовольства. Казалось, он хотел спросить, будут ли приглашены другие дети и его мать, но не решился. Я с трудом удержалась от торжествующей улыбки, склонила голову и поблагодарила повелителя.       Вернувшись в покои, я немедленно собрала служанок и велела начать приготовления. Жаль, что Ташлыджалы стал невольным свидетелем этой сцены как раз в тот момент, когда мы впервые увиделись после долгого расставания. Но я торжествовала: теперь он мог сам убедиться, как ошибался, утверждая, что я безразлична султану. В то же время вновь ощущала материнскую гордость за Мустафу — за то, как он проявил себя и снискал доверие отца.       Девушки перетряхнули целый гардероб, по всей комнате стояли раскрытые ларцы с драгоценностями, в хамам было велено принести самые ароматные масла. После долгих раздумий я остановилась на вишнёвом платье с бархатным кафтаном. Этот цвет, который всегда выгодно оттенял мою внешность, я часто носила в молодости, когда мы с Сулейманом жили в Манисе. Главным украшением стала не скромная диадема, но корона, усыпанная драгоценными камнями. Её я не надевала со времён изгнания из Стамбула, в санджаке не перед кем было так красоваться.       Окинув себя взглядом в зеркале, я осталась довольна. Но в этот самый миг опять кольнуло воспоминание о Яхье. Я будто увидела себя его глазами. Все эти пышные приготовления, тщеславные мысли, пока ещё неоправданные надежды вновь заставили меня позабыть о долгожданной встрече с человеком, которым я бредила на протяжении всего персидского похода. Пообещав себе, что непременно встречусь с Ташлыджалы при первой же возможности, я поспешила в покои султана.       Ужин в обществе повелителя превзошёл все ожидания. За столом были лишь мы с сыном. Хюррем, должно быть, уже знала, с кем проводит вечер Сулейман, но не осмелилась вмешаться. В султанские покои я входила без того особого волнения, которое всегда появлялось, когда я, молоденькая фаворитка, являлась, чтобы подарить ночь любви падишаху всего мира. В последние месяцы эти роскошные комнаты занимал шехзаде Мустафа, я часто бывала у него, поэтому воспоминания о том, как мы проводили здесь время с его отцом, постепенно померкли.       Слуги накрыли стол не в самих покоях, а на балконе, поэтому мы могли любоваться великолепным видом на город, вкушая при этом самые изысканные блюда. Солнце медленно садилось над Босфором, окрашивая его воды в багряные и золотые тона. Лёгкий прохладный ветер доносил из сада ароматы цветущих деревьев. Благодаря этой чудесной, настраивающей на приятный лад обстановке я смогла быстро расслабиться, почувствовать себя непринужденно, хотя, покидая свои покои, была погружена в напряженные раздумья, как вести себя с повелителем, в какое русло направить беседу. Словно от меня одной зависел удачный исход всех наших начинаний и положение Мустафы в иерархии престолонаследия. По извечной материнской привычке я слишком переживала за моего львёнка, хотя всем уже было ясно, что он превратился в настоящего льва, способного постоять за нас двоих.       Повелитель с гордостью беседовал с Мустафой, и я не вмешивалась. Мне было довольно видеть, как он любит и уважает нашего сына. Потом разговор обратился ко мне, и, к моему удивлению, беседа шла непринуждённо. Мы напоминали настоящую семью — ту, о которой я всегда мечтала.       Внезапно осмелев, я сказала:       — Повелитель, фаворитка шехзаде Мустафы ждёт ребёнка. Позвольте от нашего имени пригласить вас в Манису, где вы сможете взять на руки своего первого внука. Это будет для нас великой честью.       В действительности, Фатьма смогла быстро понравиться шехзаде, и как только она понесла, я подкупила лекарку, чтобы сохранить тайну. Потом, несмотря на протесты, Фатьма была тайно отправлена в Манису. Я не могла рисковать жизнью будущего наследника. Срок приближался, и оставаться в столице дольше было невозможно.       Прежде чем падишах успел ответить, Мустафа добавил:       — Повелитель, я был бы счастлив видеть в Манисе не только вас, но и моих братьев и сестру — они ни разу не навещали меня.       Я нервно сжала край рукава. Пререкаться было невозможно. Мустафой двигали благие намерения, но он не учёл: приезд султана верно означал также прибытие Хюррем. А видеть её в Манисе мне вовсе не хотелось.       — С радостью принимаю ваше приглашение. Буду ждать известий, и как только родится наследник, мы отправимся в Манису. Я лично хочу дать имя внуку.       При этих словах я просияла, на мгновение позабыв о Хюррем. Мы поблагодарили повелителя, и когда дворец окутала тьма, а ужин подошёл к концу, сердечно распрощались и отправились к себе. Меня переполняло ощущение торжества, заслуженной и с трудом добытой победы. Если все последние месяцы утомляла натянутая атмосфера сераля и нестерпимо влекло домой, то теперь хотелось чуть подольше остаться в столице, чтобы насладиться долгожданным успехом. А впереди маячила ещё более заманчивая цель: одержать очередную победу над Хюррем, причём сделать это триумфально — на своей территории, в Манисе.