Мечта поэта

      Незадолго до отъезда из столицы я совершил ужасную оплошность: случайно встретив в саду девушку, назвавшуюся служанкой, позволил себе резкие слова — и лишь позднее узнал, что передо мной была сама Михримах-султан, сестра моего господина. Правда открылась спустя несколько дней — во дворце Ибрагима-паши, куда были приглашены на ужин члены правящей семьи, и я был им представлен. Михримах взглянула на меня с холодной иронией, и мне захотелось провалиться сквозь землю. Господа ужинали, а я прохаживался по коридорам дворца, ломая голову, как принести извинения и примут ли их вообще, или же мне предстоит отправиться прямиком в темницу за столь нелепое происшествие…       Пока я предавался этим раздумьям, юная госпожа сама вышла из-за угла, ведя за руку маленького шехзаде Джихангира. Я поклонился. Михримах остановилась:              — Что же, уважаемый воин и по совместительству поэт, сегодня ты уже не столь… воинственен? — как ни странно, в глазах девушки мерцало все то же любопытство, что и во время нашей первой встречи, а тон был слегка насмешливым.       — Прошу прощения, госпожа. Моему поведению нет оправдания.       — И всё же есть: ты же не знал, кто перед тобой. Да и я была резка, пренебрежительно говорила о солдатах, и это справедливо задело твои чувства. Но ты слишком скрытен для поэта. Зачем утаил, что служишь у шехзаде Мустафы, моего брата?       — Это правда, я имею честь служить шехзаде, но с большинством членов его семьи не был знаком, поэтому и возникло то недоразумение. Я не знаю, как заслужить ваше прощение, готов исполнить любой приказ, любое желание.       Она не раздумывала долго.       — Хочу увидеть стихи, которые ты так ревностно прятал от посторонних глаз в саду.       — Не смею отказать, госпожа, но сейчас у меня нет при себе тетради.       — Завтра в полдень я приду к брату. Принеси тетрадь — и я сочту твой долг оплаченным. Но не появишься — тогда узнаешь, что такое гнев султанши.       Я не верил своим ушам. Дочь повелителя в третий раз требовала мои несчастные стихи! Эту настойчивость я быстро объяснил себе привычкой получать всё по первому желанию и при этом решил не углубляться в мотивы Михримах-султан. Достаточно того, что она согласилась принять мои извинения, выдвинув не слишком значительное условие. Прежде, чем я успел дать утвердительный ответ, из-за дверей зала донёсся грохот стульев, отодвигаемых от стола. Это означало, что ужин подошёл к завершению, а хозяева и их высокие гости, скорее всего, вот-вот появятся в коридоре.       — Джихангир, здесь очень душно, подождем валиде и братьев снаружи, — как ни в чем ни бывало сказала Михримах-султан и, сделав знак своим служанкам, стоявшим поодаль, удалилась в сторону выхода в сад.       Я остался потрясён тем, как прямолинейно дочь повелителя назначила мне встречу. И не сразу вспомнил, что в той тетради были и такие мысли, которыми я не хотел делиться ни с кем. Много строк было посвящено Махидевран-султан, однако, ни словом не выдавая личность моей музы. Я старался как можно меньше указывать на черты, по которым её можно было бы угадать. В разгар нашего тайного романа я написал поэму на тему известного коранического сюжета о Юсуфе и Зулейхе, но, в отличие от канона, мой Юсуф поддался искушению, был соблазнён прекрасной, коварной Зулейхой и бросился в пучину наслаждений. И хотя могущественный Потифар пребывал в неведении, влюблённые жили под угрозой разоблачения и с тяжестью греха на сердце…       После размолвки с Махидевран я даже подумывал над тем, чтобы переписать концовку и сделать её более традиционной, где торжествуют мораль и добродетель, а вовсе не чувства и желания. Но в походе меня занимали совсем другие мысли и дела, посему поэма «Юсуф и Зулейха» осталась в первозданном виде и, честно говоря, нравилась мне именно такой. Но я сомневался в том, что слабо завуалированное высоким слогом описание отношений между мужчиной и женщиной — и плотских, и духовных — предназначено для глаз столь молодой особы, как Михримах-султан. Госпожа произвела на меня впечатление смелой и остроумной девушки, и всё же она была слишком юна — на вид ей было примерно лет семнадцать.       Как бы то ни было, вырвать большое количество страниц, не повредив тетрадь, я не мог. Решив оставить всё, как есть, явился в назначенное время к покоям шехзаде Мустафы и принялся ждать. Михримах-султан пришла довольно скоро. Теперь, когда ей не нужно было скрывать свою личность, она предстала передо мной во всём великолепии. Но я почти не обратил внимания на платье и драгоценности — гораздо привлекательнее был острый и чуть лукавый взгляд голубых глаз. Михримах не была похожа ни на своего отца, ни на Хюррем-султан, которую я вчера впервые увидел во дворце Ибрагима-паши, но в её внешности причудливо переплелись черты обоих родителей, создав совершенно новое, по-своему интересное лицо.       — Имей в виду, — сказала она, принимая тетрадь, — если стихи окажутся скучными, я изменю своё решение.       Я невольно улыбнулся.       — Что смешного?       — Да не допустит Аллах, чтобы моё скромное творчество разгневало или огорчило вас, госпожа. Но скучно вам точно не будет.       Она прищурилась:       — Какая самоуверенность! Вот и посмотрим. Учти, мне есть с чем сравнить, я люблю поэзию и много читаю.       — Хотел бы услышать ваше мнение о стихах, но через несколько дней мы возвращаемся в сарухан.       Улыбка Михримах погасла, и моё сердце тоже внезапно сжалось.       — Я оставлю себе тетрадь на память о нашем знакомстве. Прощай, Ташлыджалы Яхья.       С этими словами она передала тетрадь служанке, а сама скрылась в покоях брата, бросив на меня короткий прощальный взгляд прежде, чем закрылись массивные двери. Я остался на месте, ещё не понимая, кто в действительности победил в этой странной дуэли.

***

      Это был самый непродолжительный поход в моей солдатской жизни. Повелитель вовремя выдвинулся на Персию со свежими силами: хотя войска под предводительством Ибрагима-паши достигали существенных успехов, люди были на грани истощения из-за болезней и постоянных перебоев с провизией. Мне не впервой было мёрзнуть по ночам в пустыне, вязнуть в грязи и сдирать с кожи запёкшуюся кровь врагов. Я ни о чём не жалел, хотя мыслями всё чаще возвращался в столицу, к моему господину… А там, где был он, неизменно возникала она — Махидевран-султан. Как ни пытался я изгнать её образ, он овладевал моим разумом при каждом удобном случае, стоило только воцариться относительной тишине. Сердце вновь и вновь отказывалось повиноваться — и я тосковал по моей мучительнице, хотя сам не знал, с чего начать по возвращении. Я лелеял слабую надежду, что госпожа многое переосмыслила в моё отсутствие, но уже не тешил себя мечтой, что когда-нибудь смогу назвать эту женщину женой.       Я желал нашей встречи наедине и в то же время страшился её, хотя понимал: это неизбежно. Наконец, неотвратимый день настал. Фидан-калфа подала условный знак, и я явился в те покои, которые когда-то служили нам с Махидевран укрытием от всего мира. Было очевидно, что с того самого дня, когда мы были здесь вместе в последний раз, сюда никто не входил: комната казалась заброшенной, даже в воздухе витал лёгкий запах запустения. Госпожа уже ожидала меня. После долгой разлуки я не мог отвести от неё глаз, но смотрел не с благоговением влюблённого, а пристально, почти с упрёком, мелочно выискивая каждую черту, каждую перемену, случившуюся в моё отсутствие. Некоторые изменения я заметил ещё во время нашей мимолётной встречи в Топкапы: Махидевран-султан словно стала увереннее в себе, спокойнее и даже… счастливее. То, чего не смогла дать ей моя любовь, даровало кратковременное чувство превосходства над Хюррем-султан.       Пока я стоял, словно соляной столб, перебирая в голове эти горькие мысли, госпожа стремительно подошла и с такой силой обхватила мой торс, что стало трудно дышать.       — Наконец-то ты здесь, живой, здоровый… мой! — зашептала она, прижимаясь лицом к моей груди. — Знаешь ли ты, на какие муки обрёк меня твой уход? Как это жестоко: завладеть мыслями, привязать к себе, заставить полюбить, подарить надежду — и покинуть… Без единого слова, без весточки! Я сходила с ума без тебя, Яхья…       Я молчал, хотя от этих сбивчивых, взволнованных слов кровь закипела в венах. Госпожа упрекала своего раба Ташлыджалы в жестокости, но сама была не менее жестокой. Перед мысленным взором стояла сияющая, торжествующая Махидевран-султан, которой падишах предложил разделить с ним трапезу в его покоях. В тот проклятый миг она выглядела так, будто исполнилась её заветная мечта. Судьба, казалось, нарочно сделала меня свидетелем этой сцены — чтобы прощание с иллюзиями не было таким мучительным.       Немного ослабив объятия, госпожа отстранилась и пристально посмотрела мне в лицо.       — Что это? Раньше этого не было! — воскликнула она, дотронувшись до шрама на моём правом виске.       — Лёгкая царапина, — процедил я, ибо молчать было уже невозможно. Эта рана, хотя и оставила след, была пустяком по сравнению с той, что зияла в сердце.       Махидевран оставила в покое шрам, но тут же коснулась моих волос, а затем запустила в них тонкие, белые пальцы. Она выглядела как безумная и заражала своим безумием меня. Казалось, ещё немного — и я не выдержу, сорвусь и осыплю её поцелуями. Яхья-поэт был готов броситься в эту бездну, но Яхья-солдат не напрасно носил своё прозвище. Я стиснул зубы и неохотно, но решительно уклонился от её ласки.       — Яхья, что с тобой? Ты сам не свой… — госпожа нахмурилась и с явной тревогой добавила: — Неужели всё ещё сердишься из-за того разговора?       — Бессмысленно сердиться на то, что изменить невозможно, госпожа. Тогда я получил ответ из ваших уст, а недавно, в столице, ваши поступки лишь подтвердили слова. Мне более не на что надеяться, но я рад видеть, что вы удовлетворены. Поверженные враги у ног приносят вам больше радости, чем любовь простого поэта.       — Что ж… Не этого я ждала долгие месяцы в разлуке, не так представляла нашу встречу. Твои сомнения режут без ножа, но… — султанша принялась ходить по комнате, как она всегда делала в минуты волнения. — Послушай внимательно. Мустафа оправдал доверие султана, укрепил свои позиции, снискал поддержку при дворе. Через несколько месяцев, когда Фатьма-хатун родит, повелитель прибудет сюда — и всё должно быть безупречно. Ты не можешь вновь ставить меня перед выбором именно сейчас! Да и вообще, разве может идти речь о каком-либо выборе? Я мать шехзаде и не покину моего льва. Получив свободу и став твоей женой, я потеряю титул, власть, мой сын останется один. Мы должны оберегать его, прокладывать ему путь… Что бы ты ни думал обо мне и повелителе — дело не в нём. Но моё решение неизменно: между нами всё должно остаться, как прежде.       Её проникновенный монолог воззвал к моей совести и заставил почувствовать себя законченным эгоистом, желающим исполнения собственной мечты, невзирая на судьбы других. Но в словах госпожи была лишь половина правды. Другая же заключалась в том, что, открыто связав себя со мной, она не могла бы стать самой могущественной женщиной империи — валиде-султан. Для неё и шехзаде Мустафы я должен был оставаться лишь слугой.       — Не зовите меня больше, — произнёс я после небольшого молчания. — Пусть Фидан-калфа не подаёт знаки. Я не приду.       Махидевран застыла, не веря своим ушам.       — Разве не ты клялся мне в любви, Яхья? Не ты ли говорил, что никогда не отречёшься, что примешь меня любой?! — воскликнула она с такой болью в голосе, что я опять сильно усомнился в правильности своего решения.       — Я не отрекаюсь от этих слов, госпожа. Но мне нужны только вы — без тени падишаха и Хюррем-султан, вечно стоящих между нами. Любовь и политика для вас слились воедино, но не для меня. Я не имею права вас к чему-либо принуждать. Но и сам не могу жить по вашим правилам. Моя жизнь принадлежит шехзаде и вам. Можете лишить меня её хоть сейчас, но чувство собственного достоинства у меня не отнимет никто. Пусть отныне всё будет так, как было до той первой нашей встречи в этих покоях.       — В таком случае уходи, — прошептала Махидевран, напряжённо глядя в одну точку перед собой. — Уходи!

***

      Один Создатель ведал, чего мне стоило это решение. Нога моя больше не ступала в той комнате, где мы провели столько опьяняющих, бурных ночей, и было всё яснее, что те времена уже не возвратятся. С Махидевран-султан я встречался теперь значительно реже. Она то делала вид, что не замечает меня, и надменно отворачивалась, то украдкой от сына и слуг бросала наполненные глубокой тоской взгляды, которые не могли не тронуть моё сердце. Несмотря на все размолвки, вынужденную разлуку и жестокие слова, я любил эту женщину как никого в своей жизни, моё сердце неудержимо рвалось к ней. Но к ней ли? Или к тому недосягаемому образу, который поэт создал в своём воображении, когда был обречён на безответную любовь? Нет, я любил её несмотря ни на что, и по первому требованию Махидевран пролил бы всю кровь до последней капли, но не мог позволить себе быть просто игрушкой в её руках. После всего, что между нами было, я не желал становиться человеком, который согреет её постель на несколько часов, а потом, как побитый пёс, отползёт на своё место. Поэтому снова стал тем, кем был — соратником и телохранителем шехзаде Мустафы, покорным и преданным слугой.       Не только я терзался любовной мукой. По возвращении из столицы шехзаде тоже стал каким-то задумчивым, рассеянным, иногда забывал о важных делах и всё чаще предпринимал тайные вылазки из дворца. Переодевшись в простолюдинов, мы часто бродили по окрестностям Манисы, особенно у лесного озера. Я чувствовал, что мой господин как будто ходит вокруг да около какой-то тайной цели, не решаясь, однако, приблизиться к ней. Наши «прогулки» происходили регулярно, но шехзаде выглядел хмурым, неудовлетворённым, казалось, его мучают сомнения.       — Что вас беспокоит, шехзаде? Мы постоянно приходим в эти места, бродим здесь, как неприкаянные. Вы ищете кого-то, ждёте, но словно мешает высшая сила.       — Ты прав, Ташлыджалы, надо было раньше открыться тебе. Незадолго до того, как отец призвал меня в столицу, я проезжал здесь в одиночку и увидел девушку, которая купалась в озере. Плескалась, как ребёнок, играла с водой, наслаждалась солнечными лучами. Поневоле я стал соглядатаем, залюбовался ею. Когда она заметила, что я наблюдаю за ней из камышовых зарослей, то готова была наброситься на меня с кулаками и обругала с ног до головы, не подозревая, кто перед ней на самом деле, потому что я был в том же простом платье, что и сегодня. После этого мы встретились ещё несколько раз, она уже не была так враждебна, и я чувствовал, что нас связала взаимная симпатия… Ты меня слушаешь, Ташлыджалы?       — Конечно, господин, продолжайте, — поспешно ответил я, потому что засмотрелся на воду, а из рассказа шехзаде в моём воображении начал вырисовываться неплохой замысел для романтического стихотворения.       — С каждой встречей я всё яснее понимал, что Елена так же думает обо мне, как и я о ней, пусть даже она и старалась это скрыть изо всех сил. Это обычная девушка, дочь ткача-грека, которая живёт с родителями и сестрой, наслаждается вольной жизнью. Смелая, прямая, острая на язык — в гареме такую свободу чувств редко встретишь. Вообрази, я представился ей неким Ибрагимом, — усмехнулся шехзаде Мустафа. — Только подумать, наша первая встреча была такой неудачной, но эта девушка не выходит у меня из головы!       Мне невольно вспомнилось знакомство с Михримах-султан, которое, несмотря на странность обстоятельств, получило весьма неожиданное развитие… Но некогда было думать о собственных перипетиях, когда шехзаде изливал мне душу, поэтому я спросил:       — Раз вы так убеждены в ответных чувствах этой девушки, то почему не решаетесь снова с ней увидеться, а таитесь в окрестностях её жилища?       — Многое изменилось, пока я был в Стамбуле. Отец хочет выдать Елену замуж за старого купца, чтобы тот простил большой долг. А я… Она свободная девушка, в гареме ей не место. Решение о замужестве принял её отец, как предписывают наши обычаи. Даже наследник султанского престола не может по собственному желанию вмешиваться в столь личные вопросы своих подданных, это идёт вразрез и с человеческими, и с божескими законами.       — Шехзаде, вы говорите, что она свободная женщина, и не хотите посягать на её волю. Но о какой свободе может идти речь, если её насильно выдают замуж за старого и нелюбимого человека, в то время как вас связывают взаимные чувства? Уж лучше быть в гареме, но с тем, к кому лежит душа. В вашей власти сделать эту женщину счастливой и самому вкусить ответной любви! Поверьте, не каждому выпадает такая возможность…       Вероятно, в глубине души мой господин уже принял решение: достаточно было видеть мечтательное выражение его глаз, когда он говорил о своей Елене. Но мои слова подтолкнули его к тому, чтобы начать действовать. Настойчивого жениха, который не желал отступиться от юной невесты, пришлось усмирить угрозами, и через несколько дней я от имени шехзаде прибыл к родителям девушки, чтобы передать ей пожелание наследника видеть её в своём гареме. При этих словах Елена расплакалась навзрыд, и я не сразу вспомнил, что в её представлении шехзаде Мустафа и встреченный у реки Ибрагим были разными людьми. На лице отца отразилось смятение, он не мог решить, что почётнее: видеть дочь в качестве жены состоятельного, но незнатного купца, или же наложницей в гареме султанского сына. Однако богатый выкуп сделал своё дело, и Елена со слезами отправилась во дворец, даже не подозревая, какое счастье её ждёт.       Вскоре после этого я был вызван к Махидевран-султан — совершенно открыто, можно даже сказать официально. На сей раз я был в роли провинившегося слуги, не более того. Её глаза метали молнии.       — С каких пор ты вмешиваешься в дела гарема, Яхья-бей? Кто дал тебе право привозить сюда девушек, не спросив разрешения у меня? Я управляю гаремом моего сына, и я решаю, кого принимать, а кого нет. Мало того, что ты сделал это в обход правил, так ещё и нарушил закон! Мне всё известно: эта девушка не рабыня, кроме того, её рука была обещана другому человеку. Он выпросил у меня аудиенцию и рассказал о том, как двое молодых мужчин грозили ему расправой, если он не откажется от брачного уговора. По описанию я узнала Мустафу и тебя. Как всё это понимать?!       — Я действовал по приказу шехзаде, госпожа. Если позволите, он испытывает чувства к этой девушке, — и, оставив смиренный тон, добавил: — Разрешите вашему сыну быть счастливым в любви, хоть кто-то должен познать, каково это.       — О Аллах, за что мне это наказание?! Ты ничего не понимаешь в делах гарема и при этом смеешь в них встревать! Девушка не может пребывать здесь без заключения никаха, который в случае с шехзаде просто невозможен! Она уже несколько дней здесь, и Мустафа проводит время только с ней. Как нам теперь вернуть её родителям, чем загладить этот стыд? Не говоря уже о том, что Фатьма-хатун с ума сходит, а в её положении нельзя волноваться, ещё навредит моему внуку…       Несмотря на всю эту тираду с перечислением нарушенных правил и законов, я не чувствовал за собой вины, но только сильнее укреплялся в мысли, что становлюсь лишним в жизни Махидевран-султан. Накопленная годами ненависть к старым недругам, извечные иллюзии, гаремные порядки и точное выполнение всех предписаний заменили ей искренность, она не позволяла свободно вздохнуть даже собственному сыну. Оставалось только диву даваться, как мне удалось ненадолго ворваться в этот закрытый мирок и даже на какое-то время вызвать у Махидевран ответные чувства. Отповедь, вызванная якобы прибытием в гарем Елены, была лишь поводом, чтобы выместить на мне злость. Она карала за «непослушание» нас обоих — и меня, и своего сына.

***

      Спустя несколько дней после решающего объяснения с Махидевран-султан Ферхат принёс небольшой тубус и объявил, что это письмо из столицы, которое приказано передать лично мне в руки. Я был несколько удивлён, поскольку ни с кем не поддерживал переписку, а если и писал, то лишь Насуху-эфенди, да и то изредка. Прочитав короткий свиток, я почувствовал, как меня будто окатило горячей волной. Почерк был незнаком, подпись отсутствовала, но совершенно очевидно, что автором была моя юная, но уже такая бесстрашная читательница — Михримах-султан. В свойственной ей слегка наигранной, ироничной манере госпожа сообщала, что пока откладывает решение о казни невежливого поэта, поскольку его творчество пришлось ей по вкусу. Михримах выразила желание прочесть ещё что-нибудь из моих сочинений и в самом конце намекнула, что ответ следует адресовать на имя некоего Зюмрюта-аги. На моих губах невольно появилась довольная улыбка: я был не только совершенно помилован, но и каким-то образом вызвал столь сильный интерес у сестры моего господина, что она отважилась написать мне.       Наша переписка длилась несколько месяцев, и за это время мы обменялись шестью посланиями. Моё первое письмо было очень лаконичным: поблагодарив за проявленное к моим стихам внимание, я выбрал всё лучшее, что имелось на разрозненных листах, и отправил госпоже. В основном это были стихотворения на военные темы, сочинённые урывками в походах. К моему великому облегчению, госпожа ни словом не обмолвилась о злополучной поэме «Юсуф и Зулейха». Я надеялся, что она вовремя остановилась, не стала дочитывать — и потому этот опус не вызвал ни должного возмущения, ни смущения.       В ответном письме Михримах-султан неожиданно попросила рассказать о себе — кто я и откуда. «Было неловко признаваться в этом сразу, но я полюбила твои стихи задолго до того, как встретила их автора: шехзаде Мустафа несколько раз присылал их мне. И, не зная, кто сочинил эти строки, я уже тогда желала узнать, каков их автор, что он за человек…» — писала госпожа. Долго думал над ответом, потому что и сам уже не знал, кто я: Яхья Дукаджини, свободный сын Албании, или один из многих безликих слуг династии Османов. Не хотелось, чтобы госпожа почувствовала мою тоску, поэтому постарался описать жизнь сухими фактами, избегая собственных оценок или переживаний, но получалось это далеко не всегда.       Следующее письмо моей собеседницы оказалось куда длиннее предыдущих: оно было наполнено такими размышлениями и чувствами, которые трудно было бы предположить в той заносчивой, поспешно судящей людях особе, с которой я столкнулся в саду Топкапы. Я и сам не заметил, как втянулся в эту переписку. Свитки становились всё длиннее, а свечи — всё короче, когда я поздними вечерами подробно излагал свои мысли на бумаге. Юная госпожа восхищала меня не только образованностью и знанием персидской поэзии, но и тем, что не побоялась начать переписку с мужчиной — а ведь за подобное женщинам, независимо от статуса, грозило суровое наказание.       Возможность писать Михримах-султан заполнила пустоту в моём сердце, придала жизни новый смысл. Чувствовалось, что и она нуждалась в собеседнике — искреннем, бескорыстном друге. Всё чаще я думал о госпоже, вспоминал наши короткие встречи, прекрасно понимая, что вряд ли судьба подарит нам возможность поговорить с глазу на глаз. Оставалось только посылать письма и терпеливо ждать ответа.       Так продолжалось до тех пор, пока Фатьма-хатун не подарила шехзаде долгожданного сына. По этому случаю в Манисе были устроены пышные торжества: три дня раздавали золото и угощения. А во дворце началась подготовка к прибытию падишаха, который вскоре собирался пожаловать вместе с детьми.