Мечта поэта

      Хотя по-прежнему находились те, кто, подобно Мехмеду, считал меня неразумным ребёнком, я уже давно перестала смотреть на окружающий мир, как на пёструю детскую сказку. С возрастом всё яснее замечала, всё глубже понимала: вокруг лишь трудности да заботы. Валиде оберегала нас с братьями от всех бед, старалась казаться несокрушимой, но уже с трудом могла скрыть тревогу и заплаканные глаза. Вскоре я узнала, что стало тому причиной.       Она сама во всём призналась. Напустив на себя смиренный вид, склонив голову и уставившись в пол, словно ей было стыдно. Месяцами, втайне от всех, она посещала ложе моего отца — прикрываясь привязанностью Джихангира, доверием валиде и моей дружбой. Фирузе. Та, которой я доверила свой главный секрет. Незаменимая няня, которую братик звал по ночам, рыдая от боли. Мудрая, особенная… Подлая змея, проклятая предательница! Сначала боль за матушку затмила все иные чувства, но потом мне стало обидно и за себя. Ведь я была ближе всех к ней — и всё же не сумела разглядеть коварства.       Братьев эта история почти не тронула. Мехмед был поглощён тайным романом с Кларой, которой помог принять ислам и дал высокопарное имя Нурбахар. Баязид и Селим были ещё слишком малы, чтобы хоть что-то понимать, а Джихангир, увы, по-детски нежно привязался к Фирузе, и это особенно ранило мать. Я же боролась с запретным чувством, которое не имело выхода — со злостью на отца. С самых ранних лет нам твердили, что падишах — тень Аллаха на земле, его воля священна, а приказы не обсуждаются. Но как можно было смириться с тем, что из-за всего этого страдала моя мать, его единственная хасеки, женщина, подарившая ему столько счастья?       Как я ни старалась подавить гнев — не удавалось. Я избегала отца, опасаясь, что он с одного взгляда распознает моё презрение. Лишь однажды пришлось открыто противостоять повелителю: он изъявил желание поехать с детьми в охотничий домик, и Фирузе должна была сопровождать нас. Я заявила, что не сделаю ни шага из дворца в её обществе, и призвала отца подумать, как это больно матушке. Моё неожиданное упрямство, сдобренное слезами, возымело действие — Фирузе осталась во дворце. Я мечтала покарать её за вероломство не меньше, чем валиде, но она по-прежнему оставалась под защитой повелителя…       Не лучше обстояло и дело с Мехмедом. Он утратил всякое чувство реальности в объятиях своей бесстыдной Нурбахар. Вернуться с небес на землю пришлось тогда, когда, вопреки всем правилам, эта глупая Клара забеременела. Когда я принесла ему весть, Мехмед так изумился, будто не знал, откуда берутся дети. Удивление в его глазах быстро сменилось страхом. Самоуверенность, с которой он воспевал их «великую любовь» и упрекал меня в чёрствости, мгновенно испарилась. А я стала единственным человеком, у кого он попытался найти совет и утешение.       Я предложила самый разумный выход — жестокий, но очевидный: как можно скорее избавиться от ребёнка. Мехмед поначалу возмутился, но я постаралась воззвать к его рассудку и дала понять: не стоит усугублять положение матери, которая и без того на грани из-за предательства отца. А у него самого впереди будет и гарем, и множество наследников. Пока он тянул, колебался, предавался страхам и сомнениям, валиде начала что-то подозревать, и мне пришлось решать самой. Нурбахар отправили к лекарке, и та сделала всё необходимое. О связи с Мехмедом и о прерванной беременности валиде узнала, когда всё уже было кончено, и тогда же приняла решение выслать эту рабыню из дворца. Брат, к тому моменту, наконец, созревший для откровенного разговора с матерью и готовый вступиться за возлюбленную и нерождённого ребёнка, свалил всю вину на меня. Мы не разговаривали несколько недель. Мне было горько: ведь именно его безответственность привела к такому печальному финалу. А я ведь его когда-то предупреждала…       Всё шло кувырком. Одна беда гнала другую. Хатидже-султан, у которой не ладилось в собственной семье, всё чаще набрасывалась на валиде с упрёками и обвинениями. У Джихангира обострились ночные боли, лекари сбились с ног в поисках новых настоек и мазей. Баязид вёл себя несносно и постоянно задирал Селима. Отец от нас отстранился. Мехмед возненавидел меня. Мустафа покинул столицу на неопределённый срок и писал редко. Как бы я ни злилась на Фирузе, но именно её поддержка, советы, готовность выслушать и помочь придавали мне уверенность и силу. За все неполные семнадцать лет моей жизни я ещё никогда не чувствовала себя такой одинокой и беспомощной. И в этом хаосе у меня была лишь одна отдушина.       Все обитатели великого дворца Топкапы хранили тайны. Секреты были даже у комнат, коридоров и закоулков. Долгое время моя жизнь была столь чиста и бесхитростна, что скрывать в ней было нечего. Я больше наблюдала за братьями, слугами, другими людьми, стараясь разгадать, что кроется за их поведением. Но наконец и у меня появилась собственная тайна, достаточно серьёзная, чтобы заслужить суровое наказание.       Страшно даже подумать, что сделали бы родители, узнай они о моей переписке с мужчиной. Приходилось скрываться от глазастых пейк, вездесущей Афифе-хатун, любопытных братьев, случайных посторонних взглядов. Я доверилась лишь одному человеку — своему евнуху, Зюмрюту-аге, добродушному увальню, который, к тому же, был падок на золото. За вознаграждение он отправлял мои письма и приносил ответы. Это было рискованно, но того стоило.       По ночам, когда весь дворец погружался в сон, я распахивала окно, усаживалась перед ним — в одной рубашке, с распущенными волосами — и начинала писать. Бывало, нужные слова не приходили сразу. Я комкала исписанные листы, брала чистые и начинала заново. А испорченные сжигала, чтобы наутро у чрезмерно любопытных слуг не возникло желания читать их при уборке. Иногда калам сам скользил по бумаге, иногда — застывал, когда я подолгу размышляла, как точнее, как изящнее облечь чувства в слова. Задумавшись, я могла просидеть до глубокой ночи, пока в глазах не начинало щипать от дрожащего пламени последней свечи.       «С тех пор, как вы покинули столицу, компанию мне составляют ваши стихи. Я надеюсь, что смогу вернуть вам тетрадь своей рукой, а также на то, что в Манисе, подле моего брата, вы находитесь в благополучии, а дни ваши наполнены солнечным светом. Ибо с тех пор, как вы уехали, на Стамбул опустились дожди и холод…»       Перечитав фрагмент, написанный на одном дыхании, я одёргивала себя. То казалось — пишу непозволительно откровенно, то — что выбрала слишком сухой, официальный тон. И очередной смятый лист падал на пол, а я начинала сначала.       Ташлыджалы Яхья, потомок старинного и благородного рода, хоть и не осман по крови, был старше меня лет на десять. Возможно, именно поэтому мне хотелось произвести впечатление — показать, что я не глупая, избалованная девчонка, что я умна, проницательна, обладаю вкусом и достоинством. Но примешивалось и нечто иное, чему я не находила названия. Просто хотелось ему понравиться. Все осыпали почестями дочь султана, а потому я никогда не стремилась угодить кому бы то ни было, кроме родителей. Но впервые мне по-настоящему этого хотелось.       Однако осторожность была необходима. Я знала о Ташлыджалы слишком мало. Он показался мне человеком добрым, порядочным, благородным, и всё же я не могла открыто писать о дворцовых делах и тревогах. Мы говорили на возвышенные темы — о поэзии, об искусстве, о предназначении, о чувствах…       Некоторое время назад я заказала тетрадь в твёрдом переплёте, украшенную узорчатыми серебряными уголками. В ожидании ответа от Ташлыджалы я переписывала туда его стихи — аккуратно, выверено, проговаривая строки шёпотом. Это напоминало разговор с невидимым собеседником, читающим мне свои произведения. В такие минуты душа рвалась прочь из тесной комнаты, из неприступного дворца, стремилась улететь далеко… А куда — я и сама не знала.       — Без тебя во мне не теплится жизнь… — почти беззвучно шептала я в ночную тишину, а затем, бросив прощальный взгляд на молодой месяц, закрывала ставни и ложилась в постель.

***

      Пришло известие, что родился первый наследник шехзаде Мустафы. Вопреки традициям, в гареме не устроили праздник по этому случаю. Махидевран-султан не могла распоряжаться в Топкапы, а моя мать не была расположена веселиться. К Мустафе она всегда относилась если не враждебно, то настороженно, к тому же матерью ребёнка стала рабыня, которая когда-то очень сильно досаждала валиде. Я же искренне порадовалась за брата, хотя у этой радости был еще один повод. Зная, что повелитель дал Мустафе обещание проведать его в Манисе после рождения ребёнка, я решила стать кузнецом своего счастья. Отец по-прежнему был сердит за мой непочтительный тон и нескрываемое осуждение в адрес Фирузе, поэтому мне пришлось очень постараться, чтобы не выказать своих настоящих чувств.       — Благословите, отец, — произнесла я, целуя край одежды повелителя.       — Аллах благословит, — сухо ответил он. — Я давно не видел тебя, дочь, ты не показывалась в моих покоях. Что же привело тебя ко мне сегодня?       — Лишь желание покаяться перед вами в недостойном поведении. Мне не следовало позволять себе говорить с вами в таком тоне, но те горькие слова были продиктованы лишь искренней любовью к моей валиде и беспокойством за нее… Нижайше прошу прощения, повелитель, — всё это я произнесла с покорно склонённой головой.       — Я понимаю твои чувства, Михримах, но впредь не позволяй себе подобного, — по-прежнему назидательно, но уже гораздо мягче ответил повелитель. — Присядь рядом, расскажи, что занимает твои мысли.       Необходимо было неторопливо и осторожно подвести разговор к нужной мне теме. Если отец сразу откажет в просьбе, повторять её уже не будет никакого смысла. Поэтому мы говорили о том о сём, и, наконец, я упомянула о радостном событии в нашей семье — рождении сына шехзаде Мустафы.       — Повелитель, вы бесконечно осчастливите меня, если позволите отправиться с вами в Манису, чтобы навестить брата, — произнося эти слова, я чувствовала, как язык немеет, а ладони покрываются холодным потом. Словно я совершала какое-то преступление!       — Почему у тебя вдруг возникло такое желание? — удивился отец.       — Я никогда не покидала Топкапы… Нет, однажды поехала с матушкой в Эдирне на несколько недель, но это было так давно. А ведь мне очень интересно посмотреть на наш край, на другие города, набраться впечатлений…       — Не возражаю. Мехмед и Джихангир едут с нами, — и после небольшого раздумья, повелитель добавил. — Передай своей матери, чтобы она тоже собиралась.       Лучшего завершения этого разговора и вообразить было нельзя! Валиде была так приятно удивлена неожиданным приглашением отца, что у неё не вызвало подозрений моё настойчивое желание отправиться в Манису. Предполагалось, что мы покинем Топкапы на две недели. Сборы тянулись целую вечность, я не знала, как скоротать время в томительном ожидании. Несмотря на то, что Фирузе по-прежнему оставалась главной фавориткой, по правилам она не могла сопровождать падишаха в этой поездке, так что представлялся отличный случай, чтобы родители наладили отношения, а мы с Мехмедом помирились. Фирузе всё же набралась дерзости, чтобы явиться в мои покои незадолго до отъезда.       — Я пришла пожелать счастливого пути, госпожа. Пусть Аллах вас бережёт, — она как обычно напустила на себя скромный вид, который ещё больше меня злил.       — Как трогательно. Да будет тебе известно, что именно я приложила все усилия для того, чтобы повелитель не взял тебя с собой, — язвительно проговорила я, но Фирузе не ответила на этот выпад.       — В Манисе ждёт человек, который искренне полюбил вас. Это талантливый поэт и отважный воин. Уверена, что и вы разделяете его чувства.       — Фирузе, кто дал тебе право… — я начала сбивчиво защищаться, потому что эти слова заставили меня вспыхнуть и покраснеть, как маков цвет. — Да мы никогда и не говорили о таком!       Было совершенно непонятно, с чего она делала такие утверждения, и я ещё раз сильно пожалела, что эта предательница была посвящена в секрет переписки с Ташлыджалы, которая началась до того, как стало известно о связи персиянки с повелителем. Именно Фирузе узнала для меня многое о солдате-поэте, она же отправляла первые письма, лишь потом я прибегла к помощи Зюмрюта-аги. Я много раз корила себя за неосмотрительность, с которой доверилась Фирузе, но была уверена, что она никому не расскажет.       — Не отрекайтесь от этой любви, слушайте свое сердце — оно подскажет правильный путь. Даже если кажется, что это не более, чем несбыточная мечта, будьте смелее, и все сложится. Но, прошу вас, не забывайте об осторожности, ведь малейшее подозрение может привести к печальным последствиям…       — Кому, как не тебе, об этом знать. Ты свободна, можешь идти.       Любовь. Фирузе так просто дала название тем смешанным чувствам, которые преследовали меня несколько месяцев и которым я не находила определения. Но её суждение было слишком поспешным, и я отмахнулась от него, хотя слова бывшей подруги всё же запали в душу.

***

      Мне не спалось. До прибытия во дворец шехзаде оставалось ещё несколько часов, которые стоило использовать для отдыха, но беспорядочные мысли и видения роились в голове, и заснуть было невозможно. Я отодвинула шторку в оконце кареты и немного высунулась наружу, чтобы вдохнуть свежий ночной воздух. На ум пришло стихотворение Ташлыджалы, написанное в память о погибших товарищах по оружию, которое начиналось так: Это вовсе не звёзды взирают с небес, А глаза моих братьев, которых нет здесь…       — Михримах, почему не спишь? — валиде внезапно приоткрыла глаза. — Перестань высовываться из окна, мы едем через лес, это опасно!       — Как тут уснуть, когда карету так ужасно трясёт! К тому же душно…       — В последнее время ты какая-то странная. Тебя что-то беспокоит?       — Нет, матушка. Может, я просто волнуюсь, ведь это моё первое путешествие. Но с тех пор, как повелитель оставил змею Фирузе во дворце и пригласил вас в эту поездку, меня уже почти ничего не тревожит. Наоборот, сердце переполнено радостью… за вас, — я старалась звучать естественно.       — Аминь, — валиде вновь преклонила голову на маленькую бархатную подушечку, и карета погрузилась в тишину.       Мы прибыли ранним утром, но во дворце уже всё было готово. Шехзаде Мустафа, Махидевран-султан, придворные и слуги выстроились у входа, чтобы встретить нас с почестями. Разумеется, он тоже был там. Молниеносный обмен взглядами — единственное приветствие, которое позволялось при посторонних. Но как же сильно заколотилось сердце в груди!       Наша первая встреча состоялась спустя два бесконечных дня. Ранним утром Ташлыджалы Яхья ждал меня в укромном уголке дворцового сада, где в это время суток почти никто не появлялся. Я ожидала, что он начнёт расспрашивать о дороге, но он молчал, лишь смотрел, не произнося ни слова. Его взгляд и это молчание смущали меня.       — Где же твоё поэтическое красноречие? — неловко улыбнувшись, сказала я, чтобы как-то начать разговор.       — Оно изменило мне, — ответил он, — потому что я не могу поверить своему счастью. Вы приехали, вы здесь. Словно солнце и луна взошли над недостойным рабом Ташлыджалы…       — Ты забываешься. Со мной так говорить не положено, — то, что приятно читалось на бумаге, в жизни казалось почти неприличным. Мне не хотелось производить впечатление легкомысленной девушки.       Он принёс извинения, и несколько драгоценных минут мы обменивались пустыми любезностями. Удивительно: письма казались такими близкими, а при встрече мы оба растерялись и разговор не клеился. Время же шло, и маячивший поодаль Зюмрют-ага напоминал, что нельзя забывать об осторожности.       — Я привезла обратно твою тетрадь и переписала стихи в свою собственную, выучила многие наизусть, — сказала я, доставая предмет из кармана плаща и протягивая Ташлыджалы.       Он взял тетрадь и едва ощутимо провёл пальцами по моей руке — лёгкое, тёплое прикосновение, которое можно было принять за случайность. Но оно не было случайным. Не зная, как правильно поступить, я нахмурилась и промолчала, скрывая, как приятно мне это было.       Ценой неимоверных усилий мне удавалось незаметно ускользать от всех, и мы встречались в густом дворцовом саду. Передавать записки через Зюмрют-агу становилось труднее и опаснее — из-за незнания дворцовой планировки можно было потерять время и заблудиться. Мы не могли отходить далеко, чтобы быстро вернуться в покои, а поблизости дворца была опасность быть замеченными. Но всё забывалось, когда мы оставались наедине, особенно в тот вечер, когда землю уже накрыла тьма, а на небе зажглись первые звёзды.       — Сегодня было непросто вырваться, но я сослалась на головную боль и захотела прогуляться на свежем воздухе. Махидевран-султан пыталась составить мне компанию.       — Она всё-таки не пошла за вами? — в голосе Ташлыджалы послышалось беспокойство.       — Нет, она занята и не отходит от моей валиде. Принимать таких высоких гостей — дело ответственное.       В этот час сад казался пустым, и мы позволили себе немного прогуляться. Зюмрют стоял на стороже, чтобы предупредить о посторонних.       — Есть вопрос, который не даёт мне покоя, Яхья-бей. Скажи: в твоём сердце есть кто-то?       — Почему вы так решили, госпожа?       — Стихи. Они рассказали мне.       — «Юсуф и Зулейха»?       — Да, — ответила я, отводя взгляд. Один Всевышний знал, сколько раз я перечитала эту поэму.       — Я поэт, — тихо ответил он с грустной улыбкой, — и должен уметь писать даже о том, чего сам не испытывал.       — Неправда. Так писать может лишь тот, кто сам всё испытал. Я доверяю твоим словам о войне и человеческих нравах, а любовные стихи навели меня на мысль, что… ты пережил эти чувства, что они настоящие.       — Хотите знать правду?       Он остановился так близко, что дыхание перехватило, и произнёс: О, пери милая, жестоко «нет» не говори, Не отвергай прекрасный дар любви, Отважься и войди скорей В сокрытый сад огней души моей.       Неужели это было оно — признание в любви, которое я давно мечтала услышать? Как девушке, неравнодушной к автору прекрасных строк, мне следовало бы смутиться и покраснеть, но холодный змей сомнения сжал моё сердце.       — Как понять, что это было сейчас — правда или поэтическая выдумка?       — Это не выдумка, госпожа, а моя мечта. Судя по вашим словам, увы, несбыточная. Простите, если разгневал вас.       Его взгляд был так несчастен, что я смягчилась и сказала:       — Не знаю, стоит ли доверять словам поэтов. Говорят, они влюбляются во всех красавиц без разбора…       — Вы раньше опасались солдат, госпожа, теперь сомневаетесь в поэтах, — улыбнулся Ташлыджалы. — Не внимайте чужим мнениям — они часто лгут. Прислушайтесь к своему сердцу, возможно, оно подскажет, что хотя бы одному из этих «ненадёжных» людей можно доверять. Нужно лишь немного отваги.       Мне вдруг показалось, что я выгляжу трусихой или холодной девчонкой. Но глядя на Ташлыджалы, невозможно было сдержать улыбку. На фоне ночи белизна его лица и выразительный взгляд словно гипнотизировали меня. Мы могли бы простоять под дубом до рассвета, но покашливание евнуха напомнило, что время вышло, и моё отсутствие могут заметить. На прощание я сказала, что подсказывало сердце:       — Я тебе верю…       Не знаю, что со мной происходило в те дни. Просыпаясь с первыми криками петухов — явление в Стамбуле редкое — я вскакивала с постели, и какая-то неудержимая энергия влекла меня за пределы комнаты. Перед зеркалом крутилась дольше обычного, ласково разговаривала со слугами, радовалась и солнцу, и дождю, делала комплименты Махидевран-султан и почти извинилась перед Мехмедом за вмешательство в историю с Кларой-Нурбахар. Валиде дивилась моей внезапной любознательности, с которой я настойчиво желала осмотреть каждый уголок дворца и парка, а также старый центр Манисы. Но на самом деле это был лишь предлог встретиться с Ташлыджалы — вроде случайно, мимоходом, но сколько усилий приходилось прикладывать, чтобы устроить такое «стечение обстоятельств»!       Он почти всегда сопровождал Мустафу, и я старалась как можно чаще видеться с братом. Когда узнала, что они с Мехмедом собираются поохотиться на оленей, ухватилась и за эту возможность.       — Охота — не женское дело, Михримах, — отрезал Мехмед, узнав о моих планах. — Ты только будешь отвлекать нас от погони.       — Я не собираюсь ни за кем гоняться! Просто хочу раз в жизни увидеть настоящую охоту. Клянусь Всевышним, не помешаю!       — Как хозяин, разрешаю тебе отправиться с нами, сестра, — улыбнулся Мустафа. — Но ты будешь лишь ехать по лесу, а затем останешься в лагере под надёжной охраной и не станешь участвовать в травле. Повелитель и Хюррем-султан должны дать разрешение.       Я почти расцеловала брата в обе щеки, надеясь, что под «надёжной охраной» он подразумевает Ташлыджалы Яхью. Пока братья будут преследовать оленя, мы могли бы побыть вместе и поговорить. Поэтому окончание приготовлений к охоте я ждала едва ли не с большим нетерпением, чем сами охотники.       Но моим чаяниям не суждено было сбыться. Когда мы ехали по тихой лесной дороге, окружённой густыми зарослями, внезапно просвистевшая стрела вонзилась в спину Мехмеда. Никто сразу не понял, что случилось, но Мустафа действовал молниеносно: он стащил меня с лошади, повалил на землю и накрыл своим телом. Вокруг нас образовалось плотное кольцо янычар и стражи. Лёжа лицом вниз, я не могла видеть, что происходит, лишь слышала хрип Мехмеда и приказ Мустафы схватить нападавших любой ценой…