Мечта поэта

      Мудрецы были правы, утверждая, что одной рукой Аллах карает, а другой раздаёт награды. В этот раз Всевышний был ко мне невероятно щедр. Я помнила, словно это было вчера, как служанки выбежали из покоев, чтобы огласить радостную весть, а повитуха протянула мне новорождённого сына, которого я прижала к груди, как самое дорогое сокровище. Теперь передо мной был не младенец, а высокий, широкоплечий, полный сил молодой мужчина с сияющими от радости глазами. Но я вновь держала на руках младенца — сына моего сына. Из-под кружевного чепчика выбилась короткая прядь чёрных прямых волос — в точности как у его отца. Мне почти исполнилось сорок, когда я впервые стала бабушкой.       — Ты — дар небес, наше будущее, наше продолжение, — прошептала я едва слышно, чтобы не разбудить малыша. — Спасибо, Мустафа. Спасибо тебе за это счастье.       — Это я должен благодарить вас, мама. Вы с отцом подарили мне жизнь, теперь настал мой черёд продолжить династию и воспитать достойного шехзаде.       Две недели спустя мы вновь собрались в этой комнате, чтобы провести одну из самых важных церемоний в жизни маленького человека — обряд наречения. Фатьма-хатун в платье из золотистого шёлка светилась от гордости, когда Мустафа бросал на неё ласковый взгляд. Михримах с любопытством и умилением поглядывала на ребёнка. Даже Хюррем старалась изобразить радость за нас. Но мой взгляд был прикован к падишаху. Он лично прибыл в Манису, чтобы дать имя малышу, подчёркивая тем самым, насколько важен для него внук. Все замерли в нетерпеливом ожидании, пока повелитель полушёпотом произносил необходимые молитвы…       — Нарекаю тебя Сулейманом, — торжественно изрёк он, приподнимая младенца на вытянутых руках. — Твоё имя — Сулейман. Твоё имя — Сулейман.       Я радостно выдохнула и взглянула на Мустафу. Он выглядел счастливым, да и я была более чем довольна. Краем глаза заметила, что Хюррем позеленела от злости и зависти. Мне же захотелось обнять весь мир.       Те дни были полны суеты и хлопот. Желая как можно лучше принять повелителя в Манисе, я приложила к этому все усилия. В городе проводились увеселения, в самом дворце и гареме играли лучшие музыканты, столы ломились от изысканных кушаний. Гостям были предложены самые роскошные покои — за исключением той комнаты, с которой у меня было связано слишком многое. Она так и осталась закрытой. Я не могла позволить, чтобы нога постороннего переступила её порог, но и сама туда не входила. Было слишком тяжело.       Яхья сдержал слово. На все предпринятые мною попытки сближения, возрождения наших отношений он отвечал неизменным вежливым отказом. Он по доброй воле стал тем, кем был — безупречным слугой шехзаде Мустафы. Но в те дни, когда в Манисе гостили высокие особы из Стамбула, мне было не до того. Перестав думать о том, как вернуть Яхью, я с головой ушла в роль радушной хозяйки, желая доказать, что достойно справляюсь с возложенными обязанностями.       Повелитель часто встречался с местными пашами и беями, неизменно приглашая с собой Мустафу и Мехмеда. А я почти все дни проводила в обществе Хюррем, которая к каждой похвале добавляла каплю яда. Даже кушанья с общего стола в гареме она сначала велела пробовать служанке, а уж потом позволяла есть Михримах и принималась за еду сама. Несмотря на её колкости, казалось, что мы и впрямь живём как одна семья. Было отрадно видеть, как дети собираются вместе, чтобы гулять по саду или играть с маленьким шехзаде Джихангиром. В такие мгновения и я, и Хюррем умолкали, переставали подначивать друг друга и просто любовались этой картиной хрупкого, недолговечного единства. Мы обе понимали: настанет день, когда идиллия исчезнет, а наши сыновья начнут борьбу за престол. Но так хотелось отсрочить этот роковой момент…

***

      Я без сил опустилась на кушетку и сдавила виски кончиками пальцев. Новая диадема оказалась тяжёлой и неудобной, волосы были стянуты слишком туго, а день начался рано и прошёл в непрекращающейся суете. Всё это закономерно привело к тому, что у меня разболелась голова. Гости, наконец, разошлись по своим покоям, и можно было перевести дух. Я застыла в страдальческой позе, медля с тем, чтобы позвать служанок, раздеться, расплести причёску и лечь спать.       Вдруг дверь открылась, и в мои покои вошёл… Сулейман. Никто не предупредил о его приходе, как это бывало обычно, а сам он появился почти бесшумно, словно возник из ниоткуда. Я вздрогнула от неожиданности, но тут же, забыв о головной боли, поднялась навстречу повелителю и низко поклонилась.       — Добрый вечер, Махидевран. Уже поздно, почему ещё не спишь?       — Как раз собиралась лечь, повелитель…       — Я не помешал?       — Вы осчастливили меня своим визитом, — искренне ответила я.       Сулейман прошёл немного вперёд, окинул взглядом широкую кровать с балдахином из тёмно-коричневого бархата, затем остановился у небольшого столика в углу и провёл пальцами по столешнице, будто что-то припоминая. Я не сводила глаз с человека, которого когда-то любила. Конечно, султан постарел, хотя по-прежнему оставался бодрым и подтянутым. Но со спины он казался всё тем же двадцатилетним юношей, в чьих объятиях я засыпала каждую ночь. С поразительной яркостью я вспомнила, как любила подходить к нему сзади именно в такие минуты — когда он творил за этим столом — и обнимать. Объятия сменялись поцелуями, затем я оказывалась у него на коленях, и мы долго смеялись, разговаривали, мечтали…       — Помните этот стол, повелитель? Вы так любили работать за ним. Сколько великолепных украшений вы создали здесь… Я до сих пор берегу серьги с опалами, собственноручно сделанные вами ко дню моего рождения. Не променяю их ни на какие другие.       Сулейман молча улыбнулся, и у меня всё сжалось внутри. К горлу подступил ком, но что-то не позволило мне замолчать. Вот мы и остались наедине. Наконец-то он выслушает всё. Я слишком долго душила в себе чувства, и теперь слова полились, как вода из переполненного сосуда.       — Под этой крышей прошли наши самые счастливые годы. Всё здесь напоминает о них, куда ни взгляну. В этих покоях я впервые увидела вас, преклонила перед вами колени, познала сладость любви. Здесь пришёл на свет наш Мустафа… Время ускользает так стремительно, что мне кажется, будто всё это было только вчера… Я до сих пор слышу ваш голос: «Махидевран, моя роза…»       Начало этой бессвязной речи прерывалось всхлипами, а к концу я просто рыдала. Повелитель подошёл ближе и мягко коснулся моей щеки, будто стараясь остановить лавину слов. Общее прошлое, наше недолговечное счастье как будто ожило, заставляя на миг поверить, что всё ещё может повториться. Я искала в его глазах былую нежность, теплоту, понимание — быть может, даже озарение, что перед ним стоит именно та женщина, с которой он должен был разделить те годы, что были отданы разлучнице Хюррем. Но напрасно: в холодном взгляде голубых глаз светилась лишь отстранённая задумчивость и немного едва различимого сожаления. Не удостоив меня ответом, повелитель вышел.       Какое-то время я рассеянно оглядывала комнату сквозь пелену слёз, а затем, следуя его примеру, направилась в коридор, передвигаясь, как во сне.       — Госпожа, слава Аллаху! Повелитель посетил ваши покои! — из-за угла показалась Фидан с искренним ликованием на лице. — Вам удалось поговорить наедине? Что с вами?       — У меня раскалывается голова. Нужно немного пройтись. Мне необходимо побыть одной.       — Но, госпожа, так нельзя…       — Не ходи за мной, Фидан, и пусть никто не смеет идти. Это приказ!       В саду царила глубокая темнота. Я отошла подальше от дворца и сделала то, чего, быть может, никогда не позволяла себе прежде: села прямо на землю под деревом и прислонилась спиной к стволу, не страшась ни холода, ни того, что испачкаю или порву дорогое парчовое платье. Могучая крона шумела над головой, словно защищая и утешая. Ночной ветер медленно высушивал слёзы и развеивал остатки надежд, которым уже не суждено было сбыться. С какой целью Сулейман явился в мои покои? Чтобы вновь напомнить, что я — пустое место, и так будет до конца моих дней? Я изо всех сил старалась обрести душевное равновесие, но на сердце было так горько…       Вдруг неподалёку раздались приглушённые голоса. Я вытянулась, стараясь спрятаться за ствол, и напрягла слух. Кто бы ни оказался рядом в столь поздний час, нельзя было допустить, чтобы меня заметили в таком виде.       — Время пролетело так незаметно, осталось всего несколько дней. Но я нахожу утешение лишь в том, что впереди охота на оленей. Возможно, нам представится ещё одна возможность увидеться, поговорить…       Это был голос Михримах. Я не могла в точности разглядеть её, но без труда узнала по интонации. Что она делала здесь в такой час, а главное — с кем?       — Да, но нас вновь будут окружать посторонние глаза и уши… С вашим отъездом моя жизнь потеряет всякий смысл. Прошу, госпожа, укажите путь, дайте хоть намёк, как я ещё смогу увидеть вас.       — Боюсь, я больше не смогу посетить Манису. Даже на этот раз было трудно получить позволение. Но, может быть, ты сумеешь приехать в столицу?       Остаток разговора растворился в ночи. Два силуэта, шедшие непозволительно близко друг к другу, удалялись от меня. Они остановились на мгновение, чтобы обменяться взглядами, и разошлись, каждый своей дорогой.       Не опасаясь более быть замеченной, я с трудом поднялась на подкашивающихся ногах, хватаясь рукой за шершавый ствол. Мне было тяжело даже дышать, будто кто-то сжал горло железной хваткой. Это был Яхья. Я узнала бы его голос из тысячи, неважно, день или ночь.       Как? Когда? Каким чудом эта заносчивая девчонка смогла наполнить смыслом его жизнь? Когда они успели стать так близки — у меня под носом? Я не могла понять, за что небо так жестоко карает меня. Чем я согрешила? Змея Хюррем лишила меня любви Сулеймана, а теперь её проклятое отродье пришло, чтобы отобрать человека, после которого я уже никого и никогда не полюблю — я это знала. Моё тело застыло, как изваяние, глаза остекленели. А внутри бушевал ураган, какого я не испытывала за всю свою жизнь. О, Аллах, как же больно…

***

      Когда на носилках, сооружённых из лошадиных попон, внесли лежащего ничком шехзаде Мехмеда, я поняла, что произошло нечто непоправимое. С замиранием сердца обвела взглядом толпу встревоженных людей и почти сразу наткнулась на белого, как мел, Мустафу. Он придерживал за плечи Михримах, всю в слезах.       — Матушка, нет времени на объяснения! — оборвал меня сын, едва я открыла рот. — Мехмед ранен, срочно созовите наших лучших лекарей и целителей!       К шехзаде Мехмеду нас впустили спустя полтора часа, когда врачи уже завершили необходимые действия и могли либо огорчить, либо обнадёжить. Хюррем рыдала в голос у постели сына, который пока так и не пришёл в сознание. Равнодушно смотреть на это зрелище не мог никто. Я стиснула зубы и попыталась призвать на помощь всё своё самообладание.              — Повелитель, хвала Всевышнему, на стреле не оказалось следов яда! — возвестил Муса-челеби, лучший лекарь в Манисе. — Да и сама рана, вот, взгляните, имеет бледные края без признаков воспаления или стремительного разложения тканей…       — Хорошо, эфенди, — нетерпеливо прервал его султан. — Но мой сын будет жить? Ведь он до сих пор не открыл глаза!       — К счастью, стрела не вошла глубоко, но шехзаде потерял много крови по пути во дворец. Мы сделали всё, что в наших силах, теперь осталось уповать на Аллаха, — ответил лекарь, покосившись на бьющуюся в истерике Хюррем.       Было приказано выставить усиленную охрану по всему дворцу. Когда целители удалились и в покоях Мехмеда остались только члены правящей семьи, Хюррем дала себе волю.       — Сулейман, как такое могло случиться? Согласившись на эту поездку, я думала, что мои дети будут в полной безопасности, даже предположить не могла… Кто осмелился поднять руку на нашего Мехмеда? Чьё сердце полно чёрной ненависти, кто не хочет видеть подле тебя сильного, достойного и подающего надежды шехзаде? Под маской радушия и гостеприимства скрывалось коварство…       — Госпожа, уж не намекаете ли вы… — насупился Мустафа, но я взяла его за руку, удержав тем самым от продолжения фразы.       — Не сейчас, сынок. Ты же видишь, в каком состоянии хасеки Хюррем-султан. Она не ведает, что говорит, это нужно понять и простить.       — Но, в самом деле, кто посмел стрелять в шехзаде? — воскликнул султан. — Михримах, дочь моя, ты же была там и всё видела!       — Повелитель, всё произошло так стремительно, что никто не успел и глазом моргнуть, — опять расплакалась Михримах, бросаясь в объятия отца. — Мы продвигались по лесной дороге к тому месту, где егеря приготовили всё для начала травли. Я ехала посередине между шехзаде Мустафой и шехзаде Мехмедом, слуги и охрана были на небольшом расстоянии, но совсем близко. Потом Мустафа немного отстал — ему надо было подтянуть стремя, мы с Мехмедом поехали дальше, и тут…       Прерывая свою речь всхлипываниями, Михримах поведала о том, как трудно было понять, где прятался стрелявший, и что Мустафа, возможно, спас ей жизнь, закрыв собственным телом. Ведь нападавший мог успеть выпустить ещё одну стрелу, если бы его не спугнул поднявшийся переполох. Но, видимо, собственная шкура была ему дороже — он поспешил скрыться.       — Сулейман, клянусь жизнью, если Аллах не услышит наши мольбы о справедливости, я сама найду того, кто посягнул на Мехмеда! Меня ничто не остановит! Этот человек ответит за всё, он умрёт в страшных муках, и все, кто ему помогал, тоже, — яростно проговорила Хюррем.       — Повелитель, мои лучшие люди ищут злоумышленника. Им приказано прочесать весь лес и город. Если понадобится, мы заглянем в каждый дом в санджаке, но найдём того, кто осмелился стрелять в Мехмеда, — вмешался Мустафа.       — Его должны доставить во дворец живым. Я узнаю, кто стоит за этим покушением, — жёстко ответил Сулейман, не глядя на сына. — А теперь приказываю вам всем разойтись по своим комнатам.       Но Хюррем не желала оставлять первенца одного. С разрешения султана она осталась подле шехзаде на всю ночь, чтобы покорно просить Создателя сохранить его жизнь. Её старания увенчались успехом: к утру Мехмед пришёл в себя и открыл глаза.       После этой сцены я действительно удалилась в свои покои и закрылась там одна до самого вечера. Служанки приносили еду и напитки, но напрасно стучали в двери. Закутавшись в кашемировую шаль, я ходила по комнате до изнеможения, меня трясло, ладони были ледяными. Я уже не помнила, когда в последний раз испытывала такой пронизывающий страх. Самообладание, которое мне удалось сохранить у постели раненого шехзаде, куда-то улетучилось. Воображение рисовало картины одну ужаснее другой. Ревность и злость уступили, остался только страх. Наконец я присела на кровать и как-то незаметно для самой себя уснула…       Очнулась я, когда за окном уже сгустились сумерки, а в комнате царил неприятный полумрак. Выйдя из оцепенения, сначала даже не поняла, где нахожусь, но потом вернулись мысли о том, что произошло утром — и что ещё может произойти. Я зажгла несколько свечей, разгладила помявшееся платье, поправила причёску. В этот момент раздался стук в дверь и голос Фидан. У неё могли быть новости, поэтому я открыла. После того как она вдоволь посетовала, что я не берегу себя и скоро дойду до нервного срыва, мне удалось наконец узнать, что Ташлыджалы просит срочно его принять. Я согласилась, но велела поставить посреди комнаты большую деревянную ширму, которую использовала для разговоров с посторонними мужчинами.       Я не видела его, только слышала, как он вошёл и приблизился. К знакомому чувству радостного трепета снова примешался страх. Утром, когда привезли раненого Мехмеда, я обратила внимание, что Яхьи не было среди сопровождавших, из чего напрашивался вывод: именно его Мустафа поставил во главе отряда, который должен был обыскать окрестности и найти злоумышленника. От того, какие вести принёс Ташлыджалы, зависела моя жизнь. Я малодушно радовалась, что Яхья не мог видеть моего лица в тот момент.       — И что же, нападавший схвачен? — вопрос прозвучал сухо и деловито.       — Схвачен… и убит. Он оказал сопротивление, и мне, в конце концов, пришлось перерезать ему горло. Но перед смертью он успел рассказать кое-что интересное. На вопрос, кто его послал, ответил: «Хатун из дворца».       Я похолодела от ужаса и пролепетала:       — Не понимаю, что это значит…       — Вы, без чьего ведома и распоряжения ни одна женщина в этом дворце и шагу не смеет ступить? Вы действительно не понимаете? Уж не Фидан-калфа ли это была? Султан в ярости. Вопреки его приказу доставить нападавшего живым, мне пришлось убить этого человека и выискивать оправдания. Потому что если бы он начал говорить, то очень скоро указал прямо на вас.       — Мустафа знает?       — Разумеется, нет. И от меня он об этом не узнает никогда. Всё пришлось свалить на Аббаса-агу, несостоявшегося мужа Елены-хатун. Ведь он уже успел встретить повелителя на базаре и пожаловаться, что шехзаде Мустафа незаконно расторг помолвку и похитил его невесту. Остаётся молиться, чтобы падишах поверил, будто купец из мести нанял убийцу.       — Где сейчас Аббас-ага? — спросила я осипшим голосом.       — Надеюсь, что уже далеко за пределами санджака. Мне удалось убедить его немедленно бросить всё и бежать. Если его найдут, нам всем грозит смерть, — судя по тону, Яхью трясло от злости, я никогда не слышала, чтобы он с кем-то так говорил. Все слова произносились шёпотом, чтобы ни одна живая душа не могла нас услышать… Но лучше бы он кричал.       — Благодарю тебя, Яхья… — из моей груди невольно вырвался вздох облегчения.       — Вы благодарите меня? Ради вас я совершил страшный грех: оклеветал невинного человека. Но, видимо, для членов династии это мелочи жизни, самое обыденное дело. Аллах свидетель — я сделал всё, чтобы отвести от вас подозрения. Но одного мне не понять. Госпожа, что толкнуло вас на такое? Как вы могли устроить покушение на шехзаде Мехмеда здесь, в Манисе, подставляя под удар не только себя, но и, в первую очередь, шехзаде Мустафу? Да что там — ведь этот горе-убийца действовал настолько неумело, что сам господин мог пасть его жертвой! Кто угодно мог оказаться на месте шехзаде Мехмеда, даже ни в чём не повинная Михримах-султан…       — Ты так переживаешь за неё, Яхья? — резко прервала его я.       Теперь, когда я убедилась, что будет не так-то просто установить мою причастность к покушению, мне вспомнилось, что его истинная цель не была достигнута, а риск был напрасным. Меня вновь охватила злость. Выйдя из-за ширмы, я предстала перед Ташлыджалы. Он побледнел: видимо, понял, что мне известно о нём и Михримах. Но я и не собиралась ничего скрывать.       — Хочешь правду? Так знай же, что всё это — из-за тебя! Я знаю, что ты связался с этой девчонкой, видела вас собственными глазами, слышала, что ты ей говорил. И клятвопреступником ты стал не в тот момент, когда подтверждал перед падишахом фальшивые слова убийцы, а тогда, когда предал нашу любовь! Как быстро ты нашёл утешение в объятиях другой! С такой лёгкостью отрёкся от меня — и ради кого? Ради дочери Хюррем?! Думаешь, я позволю им ещё раз лишить меня всего? Вовсе не в Мехмеда должна была попасть та стрела… И если ты считаешь меня сумасшедшей, преступницей — то знай, что это и на твоей совести!       Я вцепилась ногтями в его плечи, как безумная, и уже не до конца понимала, что говорила. Яхья, не глядя на меня, странно усмехнулся, словно не в силах поверить в то, что слышит. В этой усмешке было столько горечи, столько разочарования…       — Вы сами не знаете, что творите. Прощайте, госпожа.       Высвободившись из моих рук, он постучал в дверь изнутри и вышел. А я опустилась на ковёр и зарыдала от бессилия и отчаяния, осознав, что в очередной раз поддалась чувствам и совершила непростительную ошибку, за которую мы все можем слишком дорого заплатить. Я сама разрушила собственное счастье. Снова. Даже если бы султан и Хюррем не поверили в причастность Аббаса-аги, и за мной в сию же минуту пришли стражники, чтобы бросить в темницу, мне было бы почти всё равно. Яхья ушёл, и я поняла, что потеряла его навсегда.