Мечта поэта

      Никто не должен был узнать правду о покушении во время охоты. Сам Аллах устроил так, что именно я догнал стрелявшего и успел выпытать, кто его послал, прежде чем подоспели остальные. Смерть этого неудачника-исполнителя меня почти не тронула: он заслужил свой конец, ибо дерзнул поднять руку на члена династии Османов. Я даже облегчил его участь, позволив умереть без тех пыток и мучений, что непременно ожидали бы его в дворцовой темнице. Но я солгал госпоже. Аббас-ага вовсе не сбежал за пределы санджака: он был мёртв, а тело его — надёжно сокрыто.       Я прошёл не одну войну, но никогда не убивал столь подло. Лишил жизни невинного человека и на него же свалил чужую вину, опорочив имя после смерти. Несмотря на жалобы султану и упорное нежелание отказаться от притязаний на Елену-хатун, Аббас-ага не представлял серьёзной угрозы для шехзаде. Но именно этот сварливый купец первым пришёл мне в голову, когда надо было срочно придумать, как укрыть причастность Махидевран-султан к покушению.       Повелитель щедро выплеснул гнев. Мне показалось, что он прикажет казнить всех, кто не обеспечил безопасность его детей, а меня — в первую очередь. Я принял эту мысль со странным равнодушием. И даже подумал, что это к лучшему: закончатся мои мучения. Разве что Михримах-султан тихо уронит слезу по мне… Когда-то нас, «новую кровь», молодых янычар, заставили присягнуть: «Да не имеем иной воли, кроме воли султана…» Самый могущественный из людей не подозревал, что у него есть много поводов казнить стоящего перед ним смиренного слугу. И умышленное невыполнение приказа повелителя — не столь большая вина по сравнению с тайными встречами с его дочерью и любовной связью с его женщиной.       Я знал, что уже не смогу смотреть на Махидевран прежними глазами, не буду почитать её, как божество, ступившее на землю и озарившее мою жизнь. Когда-то она казалась мне такой ранимой, неспособной умышленно причинить зло другому. Как я хотел оберегать её от всех и вся! Даже когда Махидевран-султан открыто призналась, я со страхом ожидал, что испытаю отвращение, но сердце наполнила лишь бесконечная жалость. Я сделал то, что должен был: взял грех на себя и защитил госпожу, ибо по-прежнему ощущал за неё ответственность. В случае необходимости я бы повторил этот богомерзкий поступок и простил ей всё… Всё, кроме покушения на жизнь Михримах.       Самым строгим тоном юная госпожа предостерегала меня о возможных последствиях, если кому-то станет известно о нашей переписке и тайных встречах. Но подлинная опасность крылась не в Михримах-султан, а во мне самом. Из-за меня она могла пострадать или даже погибнуть. От одной только мысли об этом кровь стыла в жилах.       Если до нападения в лесу я мечтал остановить время, то после него желал, чтобы госпожа как можно скорее покинула Манису и вернулась в столицу ради собственной безопасности. Все мои мысли и без того крутились вокруг Махидевран: я одинаково опасался как разоблачения её участия в покушении, так и того, что она может предпринять новую попытку избавиться от Михримах-султан — скажем, прибегнув к яду, чисто женскому средству. Но мне было известно, что служанка Хюррем-султан пробует все блюда, а Махидевран не настолько потеряла рассудок, чтобы усугублять своё и без того шаткое положение.              К всеобщему облегчению, шехзаде Мехмед довольно быстро оправился от ранения, но правящая чета всё же задержалась в Манисе дольше, чем предполагалось изначально. Михримах-султан была потрясена случившимся и очень переживала за брата, но даже не догадывалась, что именно она являлась целью стрелявшего. Она столь решительно защищала шехзаде Мустафу от подозрений своей матери, что султан, в конце концов, утвердился в мысли, будто ни шехзаде, ни Махидевран не причастны к преступлению. И хотя шехзаде Мехмед вскоре поправился, неприятный осадок остался — особенно оттого, что злоумышленник так и не был найден. Никто не догадывался, что истинным преступником, наравне с Махидевран, был и я.       Наша последняя встреча с Михримах-султан прошла стремительно, почти наспех. Проводы подходили к концу, и шехзаде Мустафа прощался с гостями у ворот. Но эти несколько минут остались в памяти навсегда. Без лишних слов и вежливых отказов «из приличий» госпожа с тихой радостью в глазах приняла мой скромный дар — кулон в виде солнца и луны, двух половинок, составляющих единое целое. Это украшение я заказал у лучшего ювелира Манисы задолго до приезда Михримах, но не надеялся, что осмелюсь его вручить. В итоге я решился на большее: передавая кулон, я взял её за руку и задержал её ладонь в своей. Госпожа смутилась, но не отняла руки. Расстояние между нами незаметно сократилось, и мы на мгновение соприкоснулись лбами — как в знак единения, знак той близости, что для нас была не только непозволительной, но и преступной. Я не испытывал столь возвышенной радости уже давно. Лишь она могла смыть с души ужас последних дней.       Проводив госпожу в столицу, я вернулся к своим обязанностям. Прежде всего, следовало с удвоенной бдительностью заботиться о безопасности шехзаде Мустафы. Не знаю, осознавала ли Махидевран, какую медвежью услугу оказала собственному сыну. Всем было известно, что Хюррем-султан не прощает врагов: она слыла безжалостной и коварной женщиной. Я почти не сомневался, что она не оставит это без ответа, потому сам решил покинуть прежнее жилище и переселиться в комнаты, смежные с покоями моего господина, чтобы быть рядом в любой момент. Глядя, как Ферхат собирает шатёр и укладывает мои пожитки в сундук, чтобы перенести их во дворец, я испытывал странную грусть, словно что-то важное навсегда ускользало из моей жизни.       Недоброе предчувствие не обмануло: месть Хюррем-султан не заставила себя ждать. Госпожа воспользовалась старой истиной: там, где не пройдёт мужчина, прокрадётся женщина. Некоторое время назад она подослала в гарем Манисы шпионку, и та, выждав момент, проникла ночью в покои шехзаде и попыталась зарезать его. Лишь проницательность одной из рабынь, давно предчувствовавшей недоброе, спасла шехзаде: она подняла тревогу. Я ворвался в покои Мустафы, и мы все вместе обезвредили злоумышленницу. Она вела себя так, будто была объята безумием, и её сила оказалась пугающе велика.       Позже Махидевран-султан лично спустилась в подземелья дворца, дабы выяснить, кто послал Гюлезар — так звали неудавшуюся убийцу. При этом присутствовал лишь я: мы решили оградить шехзаде от новых потрясений, и он остался в покоях под надёжной охраной. Когда Гюлезар наконец заговорила, султанша услышала то, чего так жаждала.       — Мерзавка! Я сдеру с тебя кожу живьём! — забыв всякое благоразумие, Махидевран-султан набросилась на узницу с явным намерением растерзать её. — Те, кто послал тебя, сгорят в пламени ада!       Мне пришлось схватить госпожу, поспешно вывести её в коридор и запереть камеру. Некоторое время я удерживал её в объятиях, не позволяя вырываться и дать волю ярости. Обстановка подземелий и само ночное происшествие не располагали к такому, но меня внезапно пронзило острое, почти невыносимое чувство. В этот напряжённый миг следовало думать о другом, но я думал о Махидевран. Госпожа снова казалась такой беззащитной и хрупкой — с распущенными волосами, в тончайшем шелковом халате, сквозь который мои руки ощущали тепло её тела. И я уже, сам того не желая, обнимал Махидевран как женщину, очень надеясь, что она этого не заметит и не истолкует удобным для себя образом. Но у неё были свои мысли. Султанша довольно быстро успокоилась, притихла, вновь стала мягкой и доверчивой, как бывало прежде, и едва слышно прошептала:       — Хюррем… Ты пожалеешь, проклятая дрянь… Я заставлю тебя ответить за всё…       Эти слова, как обычно, подействовали отрезвляюще. Я лишь вздохнул и предложил вернуться в покои шехзаде Мустафы. Он уже почти оправился от потрясения, и надо было подумать, что делать дальше с пленницей.       — Она во всём созналась, Мустафа! Теперь ты понимаешь, чьих это рук дело. Прости меня, сынок, я не усмотрела, позволила этой змее прокрасться в гарем…       — Видимо, Хюррем-султан возложила на нас вину за ранение Мехмеда на охоте и решила отомстить тем же образом, — нахмурился молодой господин, а Махидевран побледнела при этих словах. — Как бы то ни было, матушка, прошу вас умерить гнев. С головы этой девушки не должен упасть и волос до тех пор, пока мы не расскажем повелителю всю правду о покушении.       — Но что, если он опять не поверит? О, он столько раз закрывал глаза на козни Хюррем, что и на этот раз может отрицать очевидное…       — Может, следует сообщить о покушении через Ибрагима-пашу? — вставил я. — Вне всякого сомнения, он найдёт способ представить дело в выгодном для нас свете.       — Это здравая мысль, Ташлыджалы, — согласился шехзаде. — Ни одна живая душа не должна знать, что замысел Гюлезар-хатун провалился, а она сама схвачена и содержится в темнице. А ты тем временем поедешь в Стамбул, встретишься с Ибрагимом-пашой, и вы решите, что делать дальше. Гюлезар-хатун и её свидетельство — это оружие, которым можно раз и навсегда сразить Хюррем-султан. Отдай все необходимые распоряжения и немедленно выезжай.       — Но, Мустафа, здесь небезопасно! Если ты отправишь Ташлыджалы в столицу… — вмешалась Махидевран.       — Валиде, шпионка Хюррем-султан поймана и обезврежена. Она действовала в одиночку и без сообщников. Если Хюррем ожидает вестей о выполненном задании, то она будет начеку и сможет перехватить любые письма. Помните, как недавно ей в руки попало ваше послание, в котором говорилось о моей встрече с Ибрагимом-пашой в Бурсе? Даже такую мелочь она использовала, чтобы перевернуть всё с ног на голову и настроить повелителя против нас. А сейчас дело куда серьёзнее, и никому другому я не доверю эту миссию.       — Хорошо, я сейчас же напишу письмо Ибрагиму-паше, если позволишь. А ты собирайся, Ташлыджалы.       Я поклонился и, прежде чем выйти из комнаты, заметил полный недоверия и тревоги взгляд, брошенный на меня госпожой. Но она не решилась перечить сыну.

***

      Меня не покидало странное чувство отвращения ко всему, что происходило в последнее время, и к собственному поведению тоже. Не знаю, за что я больше ненавидел себя: за чувства к Махидевран или за то, что мне не хватало сил и решимости избавиться от них. Я смотрел на неё иными глазами, но влияние этой женщины, её власть надо мной были слишком сильны. Одно было ясно: источник моего исцеления от этой болезни, единственное лекарство — живёт в Стамбуле.       Как вызволенный из заточения узник, как сорвавшийся с цепи пёс, я жаждал упиваться свободой. Меня более не стесняли суровый янычарский устав и казарменные порядки, и хотя в жизни по-прежнему оставалось немало ограничений, я пребывал в сладостной иллюзии, будто над моими чувствами и мыслями никто не властен. Сердце стремилось в столицу, где за неприступными стенами султанского дворца жила прекрасная девушка — хрупкая, невинная, не ведающая ни зла, ни разочарований, страстно желающая познать любовь и обрести родственную душу. Я позволял себе дерзкую уверенность, будто луноликая госпожа неравнодушна ко мне. Ведь она, ни в чём не поступившись добродетелью и целомудрием, дала своему рабу столько тому подтверждений! Мне была по сердцу её уверенность в себе — разумная, не лишённая осторожности. Переписка с Михримах-султан была моей единственной отрадой в последние месяцы, но после манисского покушения я и представить не мог, что судьба столь скоро дарует нам новую встречу.       По понятным причинам мой приезд в Стамбул не должен был привлекать лишнего внимания. Однако я не устоял перед искушением повидать Михримах-султан прежде всего. Ещё находясь в пути, я послал вперёд себя Ферхата с запиской к Зюмрюту-аге и не сомневался, что госпожа будет ждать. Местом для свидания была избрана та самая неприметная лужайка с раскидистой ивой, у которой состоялось наше знакомство. Моё сердце учащённо забилось при виде яркого малинового плаща, в котором госпожа была в тот день, когда я по глупости своей не признал в ней особу высокого рода. Прекрасные голубые очи Михримах сияли от искренней радости: она не ожидала, что мне удастся столь скоро явиться в столицу, хотя с её визита в Манису миновало уже несколько месяцев.       Мы быстро обменялись вежливыми фразами: она осведомилась о здоровье шехзаде Мустафы, я поинтересовался, оправился ли окончательно от раны шехзаде Мехмед. Наши руки незаметно встретились, а пальцы тесно переплелись, на этот раз без ложного смущения и колебаний. Глядя на госпожу, я забывал обо всём на свете: о том, что нас могут увидеть или подслушать, о первостепенности своего задания в столице, даже о невозможности чувств и отношений, которых я втайне жаждал. Как и многие поэты, я горячо любил природу, а здесь, в укромном уголке великолепного сада Топкапы, нас окружало услаждающее взор изобилие зелени и цветов. И всё же я мечтал, чтобы эти прозрачные ветви и хрупкие лепестки хоть на миг обернулись непроницаемыми стенами, укрывшими нас от всего мира. Я не мог позволить себе с Михримах-султан того, что некогда было с Махидевран, да и не желал того, но если бы нам удалось по-настоящему остаться наедине, не опасаясь быть застигнутыми врасплох, я бы без утайки поведал ей, что творится у меня на сердце…       Встреча с Михримах-султан была прекрасным, но коротким мгновением. Затем пришлось усилием воли вернуть себя с небес на землю и поспешить на аудиенцию к Ибрагиму-паше. Если кого-то можно было назвать мастером тонкой игры и политических интриг, то это был он. Паша принял меня безотлагательно, слушал вдумчиво и не прерывая, слегка склонив голову, будто подмечая в уме каждое слово.       — Что ж, у нас есть шанс, но ошибиться нельзя. Султан должен услышать именно то, что мы захотим ему сообщить. Ни больше, ни меньше. Если мы подадим это как прямую угрозу наследнику престола, если покажем, что Хюррем-султан перешла черту, стала врагом самому государству — тогда, быть может, повелитель впервые усомнится в её святости.       — Мы оба знаем, что он ослеплён, — ответил я.       — Тогда удар должен быть нанесён так, чтобы даже слепец увидит свет, — бросил паша, и в его голосе зазвенела злость. — Ты вернёшься в Манису за девушкой и тайно привезёшь её сюда. Я всё подготовлю для встречи с султаном. Но никому ни слова, будь предельно осторожен.       Я покинул дворец великого визиря с тревожным ощущением, будто сплетаю петлю не только для Хюррем-султан, но и для самого себя. Чувство, что я больше не принадлежу себе, преследовало меня всё это время. Я был инструментом, чужим оружием, волей сильных мира сего — и рабом собственных чувств, от которых не мог избавиться. И среди всего этого, как утёс среди бушующего моря, оставалась мысль об одном: я должен защитить Мустафу, чего бы это ни стоило.

***

      Поскольку я собирался пробыть в Стамбуле два-три дня, мой старый знакомый Насух-эфенди любезно согласился приютить меня у себя. Когда поздним вечером я, наконец, разыскал нужный дом, оказалось, что хозяин собирается его покинуть.       — А вот и ты, дорогой друг! Я уже заждался, — воскликнул он.       — Вы куда-то направляетесь? Надеюсь, мой приезд не нарушил ваших планов?       — Разве может кто-либо помешать одинокому человеку? — отмахнулся Насух. — Да, я как раз собираюсь в таверну и хочу прихватить тебя с собой. Дома у меня всё равно нечего есть, и вино закончилось.       Мы направились в одно из тех своеобразных увеселительных заведений, коими кишел весь Стамбул. Несколько подобных имелось и в Манисе, но я в них заглядывал редко — не чувствовал нужды, а в часы досуга предпочитал творчество. Матракчи Насух-эфенди, напротив, слыл завсегдатаем таверн: ему была по душе атмосфера веселья, а также возможность отрешиться от забот с помощью вина и общества прелестных женщин.       В таверне было многолюдно, но услужливый хозяин отыскал для нас не слишком шумное место. Едва мы успели пригубить вино, принесённое улыбчивой хатун с кудрявыми чёрными волосами, как у меня над ухом раздался радостный возглас:       — Матракчи! Ташлыджалы! Вот так встреча!       Это был Малкочоглу Бали-бей, один из лучших воинов османской армии, с которым мне довелось познакомиться во время австрийского похода. С Насухом-эфенди они также были знакомы давно. Бали-бей был выслан из Стамбула несколько лет назад за некую серьёзную провинность, подробностей которой я не знал, и вот теперь вернулся по личному приказу повелителя. Устроившись на мягких подушках, мы, смеясь, предавались воспоминаниям о походах и давних приключениях, а затем перешли к беседе о текущих делах.       — До меня дошёл слух, будто повелитель уже принял тебя, Малкочоглу, и предложил должность хранителя покоев. Он желает окружить себя верными людьми, весьма вовремя вспомнил о тебе. Это большая честь, — заметил Насух-эфенди.       — Честь — несомненно, но и странность. Ведь я военный человек: жизнь во дворце тяготит, а должность такая… Нужно угождать и нашим, и вашим, льстить, плести интриги. Не моё это. Но и отказываться не пристало. А ты, Яхья, не думаешь перебраться в столицу?       — Я вполне доволен службой у шехзаде Мустафы и жизнью в сарухане.       — Не беспокойся за Ташлыджалы, — вполголоса заметил Насух-эфенди, лукаво подмигнув, — он непременно переедет в Стамбул, когда его господин взойдёт на трон. Нужно лишь терпения набраться. Тем более, когда человек молод, да к тому же наделён поэтическим даром, сердечные дела заботят куда сильнее, нежели политика и должности. Признайся, Яхья-бей, наверняка в Манисе живёт красавица, что похитила твоё сердце?       Мне не хотелось говорить о любовных делах: учитывая какие женщины привлекали меня, подобная откровенность могла обернуться бедой. Но то ли потому, что в голове уже слегка шумело от вина и кальянного дыма, то ли из-за того, что на душе моей накопилось слишком многое, я всё же уклончиво ответил:       — Да, эфенди, вы недалеки от истины. У каждого поэта непременно должна быть муза.       — Кто же она, эта вдохновительница? — с азартом осведомился Бали-бей, известный любитель женщин. Но, заметив мою заминку, протянул: — Понимаю… Ты не хочешь раскрывать её имя — верно, она из знатного рода. Я и не подумал бы, что человеку с таким вкусом может понравиться простушка. Но скажи хотя бы главное: чувства ваши взаимны?       — Что толку от взаимности, если любое общение со мной угрожает её жизни…       Я помрачнел, вспомнив о покушении на Михримах-султан, устроенном Махидевран, едва та узнала о нашей связи. Но у моих собеседников это признание вызвало лишь приступ хохота.       — О Аллах! Неужто у бедной хатун столь суровый отец? — рассмеялся Матракчи, даже не подозревая, насколько точно попал в цель. — Да будь она хоть трижды знатного рода — кто бы не захотел видеть тебя в зятьях? Правая рука наследника престола, поэт, воин… Ну и запросы же у этих девиц на выданье и их отцов!       — А отчего вы до сих пор не обзавелись семьёй, Насух-эфенди? — постарался я отвести разговор от опасной темы.       — О, друг, у меня не одна, а сразу две супруги. Я уже давно женат на истории, а когда она мне наскучит — нахожу утешение в живописи. Как видишь, у такой любви нет преград, она взаимна, кротка и безмятежна. Ах да, и совершенно не нужно беспокоиться об изменах, — с философской усмешкой ответил Матракчи. — А если тебе не повезёт с той таинственной хатун, советую жениться на поэзии. Подобные союзы приносят благословенные плоды: трактаты, поэмы, научные сочинения, математические задачи…       — Не слушай этого старого зануду, Яхья! — расхохотался Бали-бей. — Он давно разочаровался в женщинах и многих из них успел в себе разочаровать. А ты ещё слишком молод, чтобы зарываться с головой в пыльные свитки и отрекаться от всех радостей жизни. Бери пример с меня! Я дважды влюблялся — горячо, без остатка, всем сердцем. Готов был жизнью пожертвовать. И оба раза всё окончилось печально. Потому с тех пор избегаю любви, но не женщин. Они созданы для наслаждения, и, если не одна, так другая готова будет его тебе даровать. Ты ведь поэт! Стань последователем Хафиза: прославляй красавиц и вино, но не будь их рабом…       Пылкая тирада Бали-бея напомнила мне о том, что я и сам не раз пытался внушить себе. Я бы охотно последовал его совету, если судьба моя пошла иным путём. Если бы не стал солдатом, а избрал жизнь учёного, богослова, ремесленника — кого угодно. В таком случае Яхья Дукаджини мог бы быть достойным преемником пламенного персидского поэта. Но лёгкие удовольствия никогда не привлекали меня. Я был другим и иного искал в жизни.       А Малкочоглу между тем перешёл от слов к делу и начал воплощать заветы Хафиза: уже некоторое время он играл в переглядки с одной из девушек, и, воспользовавшись тем, что мы с Насухом-эфенди захмелели и впали в меланхолию, удалился с нею в приватные покои. На прощание он, разумеется, не забыл заказать нам ещё один полный кувшин, пить который, однако, уже не было сил. Вино, что в начале вечера развязало нам языки, под конец сделало их тяжкими, словно камни. Что ж, это было к лучшему. Я и без того наговорил слишком много.

***

      — Когда ты уезжаешь обратно?       Михримах-султан захотела увидеться ещё раз, и сердце моё ликующе откликнулось. Нас неудержимо влекло друг к другу, а отведённое судьбой время было столь кратко, что первыми встречались наши глаза, затем ладони, а уж потом находились слова. Но её грустный вопрос немедленно рассеял радость свидания.       — Увы, уже скоро. Сегодня вечером, в крайнем случае — завтра на рассвете. Я и так слишком задержался в столице. Шехзаде ждёт меня, — сказал я, прижимая к груди ладонь Михримах-султан.       — Я чувствую, как бьётся твоё сердце… — смущённо прошептала госпожа, и на её щеках проступил чарующий румянец.       — Оно бьётся для вас.       — Но сколько это может продолжаться? Ты — там, я — здесь… И нет даже возможности встречаться по-настоящему… Всё становится труднее. За мной следят. Я чувствую: мама мне не доверяет. Она спрашивала, откуда кулон…       И впрямь, мой подарок был заметен на безупречно белой шее госпожи, под застёжкой плаща. Несмотря на все опасности, она надела его. Это значило больше, чем слова.       — Самое важное — то, что вы сочли меня достойным своей благосклонности, госпожа. Остальные преграды преодолимы. Быть может, не сразу… Быть может, у нас впереди долгое ожидание. Многое будет зависеть от решения ваших родителей. Мне страшно даже мечтать об этом, но я докажу, что достоин вас. И тогда мы будем видеть одни сны на двоих…       В этот самый миг, когда всё моё существо было поглощено ею, моей прекрасной музой, словно гром среди ясного неба, раздался гневный голос:       — Михримах!       Мы резко отпрянули друг от друга, но было поздно. Взор Хюррем-султан метал молнии. Михримах попыталась что-то сказать в оправдание, но хасеки и слушать не пожелала. Я стоял, опустив голову, тревожась не за себя, но за госпожу.       — Возвращайся во дворец и жди в своих покоях, — повелела Хюррем-султан ледяным голосом, и Михримах не оставалось ничего иного, как повиноваться.       Я остался один — лицом к лицу с самой могущественной женщиной империи. Единственного её слова было довольно, чтобы моя голова скатилась с плеч.