Мечта поэта

      Весь путь от сада до покоев я проделала с опущенной головой, устремив взгляд себе под ноги. В ташлыке послышались приглушённые перешёптывания, несомненно, вызванные моим странным видом. Но, к счастью, даже Афифе-хатун не осмелилась спросить, что произошло. Войдя в комнату, я первым делом извлекла шкатулку, спрятанную в изголовье ложа, где хранились все письма Ташлыджалы, записки, в которых мы договаривались о встречах, и тетрадь с его стихами.       — Зюмрют-ага, возьми это и немедленно спрячь. У себя или в ином месте — неважно. Лишь бы надёжно. И смотри, не попадись на глаза кому-нибудь из слуг Хюррем-султан.       — Но где же мне сыскать такое место, госпожа? — неуверенно промямлил трусливый евнух.       — Меня это не касается! Делай что хочешь, только унеси это отсюда. Но помни: осмелишься открыть шкатулку или заглянуть в тетрадь — окажешься на дне Босфора с мешком на голове.       Всё это было очень рискованно. И хотя Зюмрют только что обманул моё доверие, не предупредив о приближении матушки, больше мне было не на кого положиться. Валиде непременно пожелает знать, сколь долго длится моё тайное общение с Ташлыджалы и до чего оно дошло. Оставалась слабая надежда: она пощадит его, если убедится в том, что наша встреча была единственной. Но письма таили в себе слишком многое — их следовало надёжно скрыть от глаз матери.       Когда Зюмрют-ага удалился, завернув опасную ношу в кусок бархата, дабы не привлекать внимания, я осталась в одиночестве, ожидая самого худшего, и с беспокойством мерила шагами комнату.       Матушка явилась довольно скоро. Я старалась держаться уверенно, хотя внутри дрожала от страха. Оставалось лишь порадоваться, что мне пришло в голову велеть евнуху унести письма. Валиде редко наказывала меня. Я привыкла лишь наблюдать со стороны, как достаётся братьям, и была счастлива, что не нахожусь на их месте. Но моя сегодняшняя провинность не шла ни в какое сравнение с их детскими шалостями и проделками.       — Создатель, дай сил пережить этот позор, — начала матушка, и сердце моё ушло в пятки. — Теперь мне ясно, отчего ты так странно вела себя в последнее время. Что, если кто-нибудь увидел бы тебя наедине с мужчиной? А если бы это дошло до слуха повелителя?       — Валиде, прошу вас, не говорите ему. В этом не было ничего предосудительного. Мы с Ташлыджалы встретились случайно…       — И за руку он тебя тоже держал случайно? И стояли вы лицом к лицу по чистой случайности? Не усугубляй, Михримах. Такая юная, а уже лжёшь собственной матери. Говори, как долго это продолжается?       — С поездки в Манису, — это была лишь полуправда, но я решила, что матушке незачем знать больше.       Валиде замолчала, но то было молчание куда страшнее самого гневного крика. Она опустилась на тахту, точно лишившись сил, и прикрыла глаза ладонью. Её угнетали мои слова, и потому, уловив, как гнев начинает уступать место иному чувству, я поняла: настал момент действовать.       — Валиде, умоляю вас, не наказывайте Яхью! Он ни в чём не виновен. Я сама позвала его, сама попросила прийти… Назначила ту встречу, которую вы так превратно истолковали… — Но, поняв, что мои мольбы звучат слишком откровенно, поспешила добавить. — Он поэт. Мне нравятся его стихи. Он привёз… несколько свитков…       — Что с тобой, Михримах, ты плачешь? — валиде с удивлением и даже с некоторым отвращением взглянула на меня. — Только этого не хватало: чтобы дочь султана лила слёзы из-за какого-то провинциального бея! Ещё скажи, что влюбилась в него!       Щёки мои пылали, а глаза застилали слёзы. Мне было горько и стыдно, как никогда. Сознавала ли она, что попала в самую точку? Жестоко, безжалостно она вырывала из меня признание, и я подумала, что, быть может, правда спасёт Яхье жизнь.       — Когда вижу его, сердце готово вырваться из груди. А когда мы в разлуке, всё время думаю о нём… Постоянно… Разве это не любовь? — всхлипывая, прошептала я.       — Ты ещё слишком молода, Михримах. Ты не знаешь, что такое любовь, — с тяжёлым вздохом ответила валиде.       — Вы ошибаетесь, матушка, я…       — Хорошо. Раз ты считаешь себя взрослой, то и говорить с тобой буду, как со взрослой, — фраза эта была строга по сути, но произнесена мягко, и мне почудилась надежда на счастливый исход. — Не знаю, чем околдовал тебя этот поэт, что нашептал в своих стихах, если ты, забыв о достоинстве и гордости султанши, бросилась к нему на свидание. Ты красавица, Михримах, и единственная дочь падишаха. Множество влюблённых падёт к твоим ногам. Быть может, Ташлыджалы Яхья — один из таких. Быть может… Он, конечно, не ровня тебе, но опасность кроется не в этом. Говоришь, ваша связь началась в Манисе. А помнишь ли ты, что в Манисе твой брат едва не расстался с жизнью?       — Да, но какое это имеет…       — Самое прямое! Не находишь подозрительным такое совпадение? Этот человек — приближённый шехзаде Мустафы, посвящённый во многие его намерения и замыслы. А если Махидевран, проклятая ведьма, подослала его, чтобы он вошёл к тебе в доверие и завершил то, что не удалось тогда — убить Мехмеда?       — Валиде, простите, но это нелепо, — я не смогла сдержать усмешки, хоть слёзы и не иссякали. — Уверена, Ташлыджалы тут ни при чём. Ведь как мы узнали, стрела поразила Мехмеда случайно, а истинной целью был шехзаде Мустафа, на которого затаил злобу какой-то купец. И хотя ему удалось сбежать…       — Вот именно, Михримах — удалось сбежать! А может, и не слишком старались его найти, чтобы правда не вышла наружу, ведь тогда никто бы не укрылся от гнева повелителя.       — О, Аллах, да вам всюду мерещатся заговоры…       — Именно потому, что они мне «мерещатся», враги не смогли меня одолеть. Я, как львица, буду защищать своих львят до последнего вздоха, никому не позволю причинить им зло. В этой истории слишком много странных совпадений и белых пятен. А ты, моя дочь, должна всегда помнить, каково твоё предназначение. Когда меня не станет, тебе придётся оберегать братьев. Учись уже сейчас быть проницательной, предугадывать шаги врагов и не подпускать к себе сомнительных людей.       — Но что будет дальше? Что с Яхьёй? Его уже схватили по вашему повелению? Он в темнице? — я вновь вернулась к тому, что тревожило меня более всего.       — Всё от тебя зависит. Пока я решила его пощадить. Ну, чтобы тебя не огорчать, — казалось, матушка смакует мой страх. — Всё-таки это первая влюблённость, первое волнение сердца. Он старше и должен быть благоразумнее, но, видно, тоже потерял голову. И может её лишиться в самом прямом смысле, если я ещё раз увижу его рядом с тобой. Запомни: я могу в любой миг взять своё слово обратно. Если ты пообещаешь, что откажешься от дальнейших встреч с Ташлыджалы, прекратишь всякое общение — так и быть, я сохраню его жизнь. Надеюсь на твоё здравомыслие, Михримах.       Валиде удалилась, оставив меня в полной растерянности. Я не знала, что думать, как быть. Не было причин сомневаться в её словах: она, конечно, отпустила Яхью… Но я всё равно дрожала от страха, даже сильнее, чем в начале разговора. Условие, которое поставила мать, казалось немыслимым, безжалостным. Разве могла я отказаться от встреч с Ташлыджалы после всего, что связало нас? После слов, что были произнесены? Я не знала, что она успела сказать ему, когда отправила меня прочь. Вероятно, тоже грозила. А расправляться с неугодными матушка умела, как никто другой: Фирузе не спасло даже то, что она была любимицей самого повелителя…       Какая-то неведомая сила заставила меня покинуть покои, и ноги сами понесли туда, где я прежде не бывала. Теперь, когда доверие матери было утрачено, я почти не сомневалась, что она станет следить за каждым моим шагом. Наверняка уже отправилась отдавать распоряжения своим слугам, Афифе-хатун и Сюмбюлю-аге, чтобы не спускали с меня глаз. Но пока этого ещё не произошло, следовало действовать без промедления. Словно сомнамбула, я дошла до самого охраняемого в Топкапы коридора, ведущего к покоям падишаха, но остановилась перед дверью в кабинет Ибрагима-паши.       — Великий визирь у себя? Он сейчас один?       — Да, госпожа, — с глубоким поклоном ответил страж. —       Доложите, что я хочу его видеть.       Разумеется, визирь не мог отказать дочери султана, и уже через несколько мгновений я вошла в его кабинет. На лице Ибрагима-паши отразилось неподдельное изумление, вызванное моим внезапным визитом. Впрочем, и я сама была не менее поражена собственной дерзостью. Паргалы Ибрагим имел почётный статус дамата — зятя династии, был ближайшим соратником моего отца, но мне почти не доводилось с ним общаться. Матушка считала его опасным человеком и подозревала в намерении во что бы то ни стало возвести на престол брата Мустафу. Мне и Мехмеду она советовала держаться от великого визиря подальше.       И впрямь, возможности поговорить с ним почти не выпадало: паша был вечно занят, часто возглавлял походы и порой годами отсутствовал в столице. Да и политика, войны, дела управления — всё это было чуждо семнадцатилетней девушке. Для меня он оставался не более чем мужем Хатидже-султан, с которым я лишь изредка встречалась.       Великий визирь сидел за столом в вальяжной позе, но, завидев меня, встал и поклонился, как того требовал этикет. Мой взгляд невольно скользнул по чёрному, богато расшитому золотом кафтану и тяжёлым перстням, что искрились на пальцах паши. Он же в ответ так же вглядывался в меня. Его тёмные, выразительные глаза — как горящие угли — будто прожигали насквозь.       — Добрый день, госпожа. Ваш визит — приятная неожиданность для меня. Насколько помню, прежде вы не изъявляли желания посетить кабинет великого визиря. Чем могу быть полезен?       Я застыла в нерешительности, не зная, что сказать, потому что и сама не до конца понимала, зачем пришла. Странный, неодолимый порыв заставил меня сорваться с места и искать у Паргалы Ибрагима… помощи. Мне было известно, что его покровительство сыграло не последнюю роль в том, как Ташлыджалы попал на службу к Мустафе. Также он благоволил поэтическому дарованию Яхьи. Я надеялась, что заступничество великого визиря способно уберечь Ташлыджалы от гнева валиде. Но отчаянная просьба так и не сорвалась с моих уст — вместо неё появилась слабая, притворная улыбка.       — Вы проницательны, паша. Я направлялась к повелителю и вдруг решила заглянуть сюда именно потому, что прежде здесь не бывала. Мне всегда было любопытно узнать, в чём заключается работа человека, занимающего столь высокое положение.       Паша едва заметно усмехнулся, и мне это не понравилось. Казалось, он не поверил в мой предлог. Впрочем, на что я надеялась? Я вспомнила, что Ташлыджалы, по его же словам, собирался в ближайшее время уезжать. Не приходилось сомневаться: раз валиде пощадила его, то столь благоразумный человек, как Яхья, не стал бы испытывать судьбу и наверняка уже покинул столицу. Я хотела его уберечь, и первоначальный замысел заключался в том, чтобы убедить пашу отговорить его от новых приездов, хотя бы на время, пока матушка не остынет и не перестанет смотреть на меня с подозрением. Но, поразмыслив, пришла к выводу, что Ташлыджалы подчиняется исключительно приказам шехзаде Мустафы. Значит, разумнее было бы попытаться отправить в Манису тайное письмо с предостережением, а не обращаться к великому визирю. Он был могуществен, но стал бы вмешиваться в это дело, не потребовав объяснений?       — На самом деле большая часть моей работы происходит за пределами этой комнаты, госпожа. Но, может быть, сюда вас привело всё же не праздное любопытство, а дело, что не даёт покоя? — не отставал паша, всё так же пристально вглядываясь в меня.       Его настойчивость и испытующий взгляд внушали беспокойство. Мне вспомнились рассказы валиде о Паргалы — в них было мало лестного, сплошные предостережения. Я вдруг поняла: Ибрагим-паша без колебаний сможет обернуть каждое моё слово против меня. Неужели он догадается о моих чувствах к Ташлыджалы? Одного стыда, пережитого в саду, когда валиде застала нас вместе, было более чем достаточно. Я и так зашла слишком далеко. Как бы она разгневалась, узнай, что я обратилась за поддержкой к её врагу?       — Вовсе нет, — поспешно ответила я, — разве что хотела узнать, как поживает Хатидже-султан. Она давно нас не навещала.       — Благодарю, она в добром здравии и намеревается нанести визит в сераль в самое ближайшее время. Если позволите, я передам, что вы соскучились. Быть может, это побудит госпожу поторопиться.       Теперь в его голосе отчётливо звучало недоверие и, как мне почудилось, даже насмешка. Приняв горделивый, почти надменный вид, я поблагодарила и сказала, что не хочу отнимать его драгоценное время. Покинув кабинет, испытала облегчение: хорошо, что вовремя остановилась.       Силы покинули меня. Вернувшись в покои, я сняла все украшения, оставив лишь кулон Яхьи, забралась в постель и укрылась тяжёлым тёплым покрывалом. Слуги поднесли успокоительный отвар, зажгли благовония в курительницах. Я велела запереть двери и никого не принимать: надо было привести мысли в порядок. Когда за окнами сгустилась вечерняя мгла и в комнату проник прохладный воздух из сада, я начала медленно погружаться в сон — долгожданное избавление от тревог и страхов, которые сегодня испытала впервые.       Это был первый раз, когда я так боялась за другого человека. Любовные свидания незамужней девушки с мужчиной в османском обществе осуждались и карались безжалостно независимо от сословия. А если этой девушкой была дочь самого падишаха? Да, я позволила себе слишком многое, но досадовала не на это, а на то, что всё раскрылось. В глубине души я даже ощущала странное удовлетворение, лёгкий азарт. Яхья считал меня отважной — и мне действительно хотелось быть такой для него. Отправляя записки, тайком встречаясь с ним, я вела себя смело, потому что он был рядом. Малодушие, проявленное мною сегодня, следовало забыть как минутную слабость. Ведь теперь я осталась без союзников. Мне не на кого было положиться.       И всё же, как же это было несправедливо! Мехмед позволил себе с Кларой гораздо больше: встречался с ней месяцами, тискал в каждом дворцовом закоулке, звал к себе на ночи и даже зачал ребёнка — без дозволения, без стыда. Чем всё закончилось? Его бывшую возлюбленную сослали в Старый дворец. А он сам остался безнаказан. У него будет ещё сотня таких же покорных, глупых и готовых на всё рабынь, ведь он мужчина, и это его право. Я не позволила себе и сотой доли того, что творила эта парочка — и всё же мать готова была отрубить Яхье голову! Обещала, что я сама укажу на избранника, когда придёт время, а стоило проявить к кому-то склонность, как её охватила ярость.       Быть может, дело не в самом Яхье, а в том, кому он служит? Валиде никогда не верила Мустафе, считала, что он лишь слепо исполняет волю Махидевран-султан, которая не остановится ни перед чем, чтобы уничтожить соперницу и её детей. Не раз я слышала, что Махидевран, Ибрагим-паша и другие влиятельные лица замышляют возвести Мустафу на престол, а моих братьев погубить. Это казалось невероятным — отец не допустил бы такого. Он был ещё молод, полон сил и не делал между сыновьями различий. Вряд ли даже в чёрный час Мустафа решился бы посягнуть на жизнь Мехмеда, разве что его мать… Но она всегда принимала нас ласково, по-доброму, была мила со мной. И уж тем более сомнительно, что к тому покушению имел отношение Ташлыджалы. Он предан Мустафе, да — но ведь и у валиде есть свои люди. Взять хотя бы Рустема-агу, бывшего конюха, которого она возвысила неизвестно за какие заслуги…       В этот долгий, страшный, полный тревог день я испытала больше озарений, чем за всю прежнюю безмятежную жизнь. Раньше казалось: быть дочерью султана — счастье. Теперь же я едва не просила помощи у злейшего врага своей матери… Я совершала немыслимое. Не желая быть пешкой, как мои тётушки, я хотела любить. Неужели мы с Ташлыджалы больше не увидимся, и это — цена за его жизнь?       В заполнившем комнату по самые своды причудливо зависшем ароматном дыме моему воображению предстала картина, будто я сидела на середине ташлыка, окружённая радостными девичьими лицами. Вокруг звучали песни, сыпались лепестки роз, пригоршнями раздавали золото по случаю торжества. Все поздравляли и славили молодую госпожу, желали ей счастья и нескончаемых милостей от Всевышнего. Я взирала на происходящее сквозь красную вуаль. На мне было великолепное платье глубокого, алого, словно кровь, цвета, расшитое сотнями переливающихся камней — платье невесты, символ будущей жизни. Но вот песни затихли, я встала и по длинному коридору направилась в спальню. Да, это уже не комната девочки и не покои юной госпожи, а супружеская спальня, украшенная цветами и драпировками из богатых тканей, погружённая в таинственный полумрак. Именно там он будет ждать меня. Встанет навстречу, но на мгновение замрёт, поражённый красотой своей молодой жены, затем опустится на колени и поцелует подол моего платья в знак верности. А после начнётся то, чего мы так долго ждали. Он поднимет вуаль и увидит счастливый блеск моих глаз, радостное торжество и, может быть, каплю стеснения. Но теперь уже не нужно смущаться, бояться, с ужасом ждать разоблачения: мы стали мужем и женой перед людьми и Всевышним, и в знак этого наши губы встретятся в поцелуе. Я заходила ещё дальше в этих сладчайших грёзах и почти наяву чувствовала горячее дыхание на своей обнажённой шее, нежный шёпот, лёгкость во всём теле, когда тяжёлое платье наконец-то было расстёгнуто и упало на пол... Погрузившись в эти запретные, но такие захватывающие мечты без остатка, я крепко уснула.       Наутро показалось, что положение не так уж безнадёжно. Ташлыджалы благоразумно вернулся в санджак, и я решила повременить с письмами, дабы не пробуждать подозрений в валиде. Более того, я изо всех сил старалась вернуть её доверие: была покорнее, ласковее и предупредительнее, чем обычно, старалась всеми силами показать своё раскаяние. Валиде, конечно, была слишком мудра, чтобы быстро поверить в такие перемены, но не возобновляла разговоров о Ташлыджалы, не спрашивала, порвала ли я с ним все связи. И вскоре я поняла причину её якобы равнодушного поведения.       Новая пейк, которую я взяла вместо Клары, передала, что повелитель пригласил меня на совместную прогулку по саду. Я принарядилась и тщательно подобрала драгоценности, стараясь быть красивой для отца, но лёгкое чувство тревоги меня не покидало. Неизвестно было, посвятила ли матушка повелителя в подробности того, что открылось ей так некстати. Но характер у него совсем иной: обычно он не выплёскивал гнев мгновенно, иногда долго наблюдал, обдумывал что-то, и потому трудно было предугадать, о чём пойдёт речь.       Действительно, прогуливаясь вдвоём по очаровательной миндальной роще, мы сначала беседовали на отвлечённые темы. Глаза отца светились внимательной добротой, с которой он смотрел на всех своих детей. Он, как всегда, был очень ласков ко мне.       — Михримах, моя единственная дочь, моя отрада, солнце и луна на небосклоне моей жизни, — проговорил повелитель, погладив меня по щеке. — Ты — главная драгоценность в султанской сокровищнице. Как быстро летит время! Казалось, еще недавно мне впервые дали подержать тебя на руках, а теперь ты расцвела и превратилась в прекрасную девушку. Мы с Хюррем желаем для тебя самой лучшей судьбы, поэтому я решил особенно тщательно подойти к выбору достойных женихов.       — К-каких женихов, повелитель? — услышав последнюю фразу, я остолбенела и едва смогла выговорить этот глуповатый вопрос.       — Разве валиде тебе не сообщила? Несколько дней назад она пришла ко мне с просьбой начать поиск хорошего мужа для тебя, и я разрешил. Как бы сильно мне не хотелось расставаться с моей ненаглядной дочерью, Хюррем права: время подошло, пора заняться этим делом.       — Но мне только исполнилось семнадцать лет… Я даже и не задумывалась о замужестве.       — Возраст-то как раз самый подходящий, — усмехнулся повелитель, и у меня сердце ушло в пятки. — Если помнишь, твою тетю Шах-и-Хубан выдали замуж в четырнадцать, и она приняла решение отца с достоинством истинной султанши крови. Брак с Лютфи-пашой пошёл не только на пользу её необузданному характеру, но и отменно послужил на благо государства. Впрочем, нет никакой срочной необходимости искать тебе мужа. Однако нужно осмотреться, подобрать подходящих женихов. Я выдам тебя за самого достойного. Будущий дамат должен быть знатен, состоятелен, и, самое главное, лоялен султану. Его репутация должна быть безупречна…       Заметив выражение моего лица, он остановился.       — Что с тобой, дочь моя? Неужели ты, как и другие женщины, мечтаешь о недолговечной, непрочной романтической любви?       — Нет, вы правы во всём, эти качества очень важны… Но у меня перед глазами ваш с матерью пример, я знаю, что браки по любви — не сказка, они действительно существуют, — и осторожно добавила. — К тому же валиде обещала, что я сама смогу выбрать спутника жизни, когда созрею для замужества.       — Михримах, — мягко рассмеялся султан. — В силу возраста и неопытности ты не сможешь сделать такой ответственный выбор. Нет, это решение будет принадлежать мне и твоей валиде, но обещаю, последнее слово останется за тобой. Я не собираюсь тебя торопить, и Хюррем тоже. Просто приготовься к тому, что один из самых радостных моментов в жизни девушки — свадьба — скоро наступит и у тебя…       Не знаю, каким чудом мне удалось продержаться до конца прогулки и не разрыдаться. То, что матушка посвятила в свои намерения повелителя, свидетельствовало: она не намерена шутить. Да и отец всё воспринял очень серьёзно, а это было хуже всего. Обещания моей матери ничего не стоили. Как она могла так жестоко поступить со мной?