Мечта поэта

      Силуэт моего сына на смотровой башне был заметен издалека. Он стоял неподвижно, заложив руки за спину, и не отрывал взгляд от маленькой женской фигурки в коричнево-зеленом плаще, направлявшейся к дворцовым воротам. Сегодня Елена-хатун навсегда покидала гарем. Она не могла стать женой, а наложницей быть не захотела. Её присутствием рядом с Мустафой были недовольны все: падишах, Ибрагима-паша, я, бешеная от ревности Фатьма, родители этой девушки… Да и сам шехзаде чувствовал себя неловко, не оправдав ожиданий той, к которой так привязался.       Я поднялась на башню и бесшумно подошла к Мустафе, приобняв его за плечи. Здесь, наверху, ветер был резче, морось проникала под навес, но шехзаде не замечал этого.       — Не печалься, сынок. В глубине души ты знаешь: решение правильное. Так будет лучше для всех, прежде всего для неё самой. Ты поступил в соответствии с османскими традициями, выполнил волю отца.       Сколько раз я пыталась утешить саму себя этими словами — «традиции», «долг», «обязанности», — а потом рыдала ночами в подушку от одиночества…       — Но какой ценою… Моя прихоть сломала Елене жизнь, а она так смиренно, с таким достоинством приняла свою судьбу. Разве подобное отречение не является высшей степенью любви? Что теперь будет с Еленой? Увижу ли я её когда-нибудь?       Мне оставалось лишь промолчать. Елена была диковатой, несдержанной, почти лишённой надлежащих манер. Наивно мечтала стать единственной женой шехзаде, хотя искренне полюбила его, не подозревая, кто он на самом деле. Возможно, именно такая женщина могла бы сделать счастливым моего сына. Я тоже поневоле задержала взгляд на удаляющейся фигуре Елены-хатун и подумала: неужели такова участь каждой женщины, и неважно, родилась она во дворце или в хижине? Разве всех нас связывает одна судьба: поверив в прекрасные чувства, стать игрушкой в руках мужчины, которую он без сожаления выбросит, когда натешится вдоволь, и заменит на новую? Я пережила это горчайшее чувство дважды, но у меня было за что держаться в жизни. А что станет с этой девочкой? Родители Елены-хатун получили ещё один щедрый выкуп, который должен был вознаградить доставленные им «неудобства», но разве деньги способны смыть позор и бесчестье? И захочет ли Елена когда-нибудь связать себя с мужчиной? Чистые и цельные люди, подобные ей, всегда проигрывают по жизни. Потому что выигрывают такие, как Хюррем.       Но размышлять об этом было некогда. Страница Елены-хатун в жизни гарема теперь закрыта навсегда, а более насущные дела требовали немедленного решения. Мустафа тяжело переживал вынужденное расставание с возлюбленной. Чтобы отвлечь его, я выбрала одну из самых красивых молодых рабынь — девушку по имени Айше. По характеру она была полной противоположностью Елены: не перечила, строго соблюдала правила, была покорной и скромной, но я чувствовала, что она могла бы доставить Мустафе удовольствие. Так оно и случилось, однако Айше почти сразу забеременела, и шехзаде перестал принимать её. Мы с Фидан также не спускали глаз с Фатьмы. Она впала в отчаяние из-за того, что Мустафа утратил к ней интерес, не радовалась ни почестям, ни высокому жалованию. Фатьма перестала ухаживать за собой, мало занималась шехзаде Сулейманом, устраивала беспричинные истерики, поэтому приходилось постоянно понукать бывшую фаворитку, принуждать к самым обыденным делам гаремной жизни и беречь Айше от вспышек её гнева.       Нашей самой главной проблемой по-прежнему оставалась Гюлезар. Вокруг темницы, в которой она содержалась, было столько охраны, что и мышь не проскочила бы. По моему приказу пленница выводила своей рукой записки, в которых объясняла, почему ещё не выполнила задание, что положение слишком неблагоприятное, а шехзаде стерегут, как зеницу ока и тому подобное. Всё это сдабривалось обильными заверениями в преданности и отправлялось в Стамбул, в секретное условное место, где заговорщики обменивались сообщениями. Но Хюррем была слишком хитра, чтобы попасться так просто. Она всё предусмотрела и лишь получала эти записки, ни на одну из них не отвечая. Впрочем, при желании можно было скомпрометировать её и самим наличием писем от Гюлезар.       Я беспощадно корила себя за то, что дала волю гневу и накликала на Мустафу беду. Последствия моего опрометчивого поступка могли бы быть ещё серьёзнее, но в тот момент желание избавиться от Михримах пересилило. Когда всё немного улеглось, я начала думать, что сам Аллах повёл меня по этому пути, совершенно неожиданно дав новую возможность окончательно устранить Хюррем. Но пока мы были вынуждены бездействовать. Ибрагима-паша выжидал момент, когда Хюррем сама ослабит своё положение в глазах повелителя какой-то выходкой, а раскрытие правды о покушении на Мустафу добьёт её и повергнет в бездну раз и навсегда.       Никому теперь нельзя было доверять. Охрана дворца была усилена до предела. Несмотря на все мои мольбы, Мустафа даже и не думал отказываться от перемещений по вверенным ему владениям, но старался делать это осторожнее. В гарем не брали новых наложниц, а все остальные были если не под прямым подозрением, то уж точно под постоянным наблюдением. Невзрачная рабыня по имени Диана, которая подняла шум и не позволила Гюлезар осуществить то, за чем её послали, была теперь на хорошем счету и регулярно докладывала в мельчайших подробностях о настроениях в гареме, о поведении его обитательниц.       Тем не менее ощущение, будто что-то ускользает из рук, не покидало меня. И вскоре я поняла, что лишилась опоры. Опора эта за последние годы стала настолько привычной, что я перестала её замечать, но когда она исчезла, то земля зашаталась под ногами. Он по-прежнему всегда был рядом и, казалось бы, готов на всё ради Мустафы. Он остановил занесённую над моим сыном руку с ножом. Он, рискуя всем, спас меня от почти неминуемого раскрытия правды о неудавшемся покушении во время охоты. Он осунулся, не спал днём и ночью, стараясь обеспечить безопасность шехзаде. Но могла ли я доверять ему, как когда-то? Нет.       Связь с Михримах словно заволокла непроницаемой чёрной мглой всё то доброе, что связывало нас с Ташлыджалы. Где была Михримах, Мехмед и прочие дети моей извечной соперницы, там была и она сама: безжалостная, беспринципная, беспрерывно жаждущая мести. Ташлыджалы по-прежнему всегда был готов прийти на помощь, я чувствовала его присутствие, его заботу, но они уже не давали той уверенности, что раньше. Видя его, я испытывала только боль. Знал ли он, что сделал худший выбор из всех возможных? Если бы он, ослеплённый приверженностью своим принципам и намерением забыть обо мне, выбрал инструментом для этого любую другую женщину, я бы как-то смогла это пережить. Но не Михримах.       Я много размышляла над тем, в чём её преимущество надо мной. Она была на двадцать с лишним лет моложе, этому обстоятельству трудно было что-либо противопоставить. Недурна собой, однако внешность — дело вкуса. Характером явно пошла в мать, поэтому мне так трудно было понять, чем она очаровала Ташлыджалы, что такого он в ней нашёл. Дочь султана? Скорее непреодолимое препятствие, чем заманчивое достоинство. Но Яхья так любил мечтать о несбыточном…       Как бы ни была уязвлена моя женская гордость, опасная ситуация и положение султанши, матери наследника престола, вынуждали меня смотреть на это дело не только сквозь призму личных переживаний, но и принимая во внимание политические аспекты. Ведь кроме губительного увлечения самой Михримах Ташлыджалы вполне мог быть втянут в опасные игры её матери, направленные на устранение Мустафы. Раньше мы были как одна семья, это многим бросалось в глаза: некоторые паши и беи даже с осуждением и завистью высказывались о том, что Ташлыджалы так облагодетельствован. Теперь же настало время вычеркнуть его из самого ближнего круга.       Я заставила себя перестать нуждаться в его мудрых советах, рассудительном спокойствии. Если входила в покои сына и заставала там Яхью, то немедленно отсылала его, даже если речь шла о пустяковых вопросах. При нём не обсуждала никаких важных дел, хотя, конечно, не могла запретить этого Мустафе. От тёплого, приветливого тона не осталось и следа. Я не смотрела на Ташлыджалы, говорила сквозь зубы и не делала этого без особой необходимости, старалась дать почувствовать, что он лишь обычный слуга, не более того. Я избегала его присутствия, сама мысль о том, что он находится рядом и в то же время недосягаем для меня, была мучительна. Ещё больше разочарований, ещё больше обид. Сердце вновь сковала ледяная корка. Когда-то я приблизила к себе этого мужчину, рискуя всем, позволила ему завладеть моими мыслями и чувствами, а теперь своими руками продолжала начатое — увеличивала пропасть между нами. И это было необратимо.       Если Ташлыджалы и ранило такое обращение, то вида он не подавал, прекрасно понимая, что послужило тому причиной. Зная его чувствительную натуру, я злорадствовала от осознания, насколько ему неприятно это новое отношение. В конце концов, перемены в моём поведении не укрылись и от шехзаде.       — Матушка, я не мог не заметить, что с некоторых пор вы как-то странно ведёте себя с Ташлыджалы. Чем он вызвал ваш гнев?       — Гнев — слишком сильное слово, Мустафа, — я попыталась сразу сгладить углы, чтобы не вызвать ещё больших подозрений. — Но я не слишком удовлетворена его службой в последнее время. Он отвечает за твою безопасность, а, между тем, в гарем просочилась шпионка Хюррем, которая чуть было не лишила тебя жизни!       — Справедливости ради отмечу, что все наложницы были неоднократно проверены, в том числе и вами, — усмехнулся Мустафа. — Благодаря бдительности Дианы-хатун именно Ташлыджалы обезвредил Гюлезар, когда та пробралась в мою спальню.       Уверенность сына в Яхье и его преданности по-прежнему была непоколебимой, и это начало выводить меня из себя. Душой овладела жажда маленькой, мелочной мести. Мне хотелось заронить зерно сомнения в мысли Мустафы и так или иначе наказать Ташлыджалы за его связь с Михримах.       — Допустим, а нападение на охоте? Разве не он должен был позаботиться о том, чтобы на вашем пути всё было чисто? А в результате убийца подошёл так близко!       — В тот день с нами было достаточно стражи, но не всё можно предусмотреть, — вздохнул Мустафа, вспомнив ту неприятную историю. — Главное, что ни я, ни мои брат и сестра не пострадали.       — А все эти подозрительные отлучки Ташлыджалы в Стамбул? Он постоянно туда ездит и один Аллах ведает, с кем там встречается.       — Он посещает столицу исключительно по моим поручениям, вызванным особой необходимостью. Я не понимаю вас, валиде. Вам что-то известно? Вы подозреваете Ташлыджалы в измене и готовы это доказать?       Мне стало стыдно, и я смущённо пошла на попятную. Разумеется, Мустафа не мог знать всего. Например, я не посмела рассказать ему о том, что однажды случайно увидела, как Яхья второпях прочёл какое-то письмо и тут же сжёг его. С тех пор, как он оставил свой шатёр и переехал во дворец, поближе к шехзаде, мне стало проще следить за ним, и было ясно, что он, несмотря ни на что, продолжает переписку с Михримах. Время от времени у меня возникало мучительное, ревнивое желание добыть эти письма, но перехватить их заранее не получалось, а после прочтения они сразу же уничтожались. Но мой сын, хвала Всевышнему, даже не догадывался об этой подоплёке.       — Это не подозрения, а, скорее, опасения. Сейчас никому нельзя полностью доверять.       — Если нельзя доверять человеку, которому я неоднократно обязан своей жизнью, то кому вообще можно верить под этим небом? — шехзаде нахмурился и, поцеловав мне руку, вышел из комнаты.       Больше к этому разговору я не возвращалась.

***

      — Госпожа, я беспокоюсь за ваше здоровье. Вы мало спите, почти не притрагиваетесь к еде, постоянно волнуетесь, переживаете. Не сочтите за дерзость, но… — Фидан замялась. — Яхья-бей всё ещё является причиной ваших страданий?       — Неужели так заметно? — слабо улыбнулась я.       Так уж вышло, что от Фидан у меня не было тайн, но даже ей мне не хотелось лишний раз показывать, насколько я разбита и подавлена в душе.       — О, неблагодарный! Это он должен страдать! Вы приблизили его к себе, оказали величайшую милость, одарили такой любовью, и после всего этого он ещё смеет…       — Он будет страдать, Фидан, не сомневайся, — я прервала это бурное изъявление праведного гнева, опасаясь, что кто-то может нас услышать. — И не только он. Все получат по заслугам.       Мы сидели вдвоём в некогда так любимой беседке, с которой и началась печальная история моей последней любви. С некоторых пор беседка была почти заброшена, да и время года — поздняя осень, щедрая на холодные дожди и пронизывающий ветер — не располагало к тому, чтобы проводить здесь длительное время. Тем не менее, вид отсюда открывался превосходный, он успокаивал мою душу и позволял побыть наедине с мыслями, предаться воспоминаниям…       Вдруг я заметила на одной из садовых дорожек, по которой кратким путем можно было дойти от ворот до дворца, Ферхата, слугу Яхьи. Он быстро шёл, ссутулившись и не оглядываясь по сторонам, словно стараясь побыстрее попасть во дворец, но моё внимание привлек предмет, который он сжимал в руке. Это был тубус, в котором доставляли письма, а богатые украшения на трубке свидетельствовали о высоком статусе того, кто отправил послание. Сердце бешено заколотилось в груди.       — Фидан, забери у него письмо и принеси мне, — прошептала я решительно. — Любой ценой.       Верная калфа не заставила себя долго ждать, сорвалась со скамьи и бросилась наперерез Ферхату-аге. Тот несколько растерялся, но поклонился и Фидан, и мне издалека. Они стояли достаточно близко, чтобы до меня мог долететь разговор.       — Добрый день, ага. Торопишься куда-то?       — Да, ищу моего хозяина по срочному делу, надеюсь, что он во дворце, — с этими словами слуга попытался продолжить свой путь, но Фидан преградила ему дорогу.       — Сначала отдай тубус, что ты несёшь.       — Но, Фидан-калфа, это письмо предназначается лично для Яхьи-бея, никто…       — Да как ты смеешь?! Немедленно отдай письмо. Это приказ султанши.       Ферхат, который никогда не блистал особым умом или верностью, нерешительно протянул тубус Фидан и промямлил:       — А что же я скажу моему господину?       — Будь умнее, ага, и ничего не говори. Молчание — золото. Яхья-бей вовсе не должен знать, что письмо пришло. Да смотри, никому не слова об этом, ты же не хочешь прогневать госпожу?       Озадаченный слуга поплёлся дальше, а Фидан вернулась в беседку с трофеем. Великолепный резной тубус едва ли не жёг мои пальцы. Было стыдно читать это перехваченное, по сути украденное письмо. Я боялась того, что в нём увижу. Но на что только ни пойдёшь ради любви…       «С первого дня я предчувствовала, что добром это не кончится, и вот нас разделяют не только расстояние и обычаи. Теперь я нахожусь, возможно, в ещё большей опасности, чем ты. Об одном только молю Аллаха: чтобы он уберёг тебя от всякого зла, от происков врагов, от необдуманных поступков… К этим мольбам примешивается и самолюбивое, опасное желание новой встречи, но я стараюсь смирить себя и покориться жестокой судьбе. Таков удел несчастных влюблённых: страдать вдали друг от друга в надежде на лучшую участь. Уже то, что осталась возможность писать тебе, наполняет меня счастьем, хотя я обещала валиде полностью прекратить наше общение, но нет сил устоять. Будь осторожен — о большем не прошу, ведь знаю, что ты думаешь обо мне каждую минуту.»       Мне стало дурно. На минуту я закрыла глаза, чтобы немного прийти в себя, но продолжала судорожно сжимать листок в руке, а потом ещё раз быстро пробежала по нему взглядом. Я никогда не писала Яхье таких писем, но в тот момент ревность отступила — меня сковал леденящий страх за него, за его жизнь. Получается, Хюррем всё знала о его встречах с Михримах. Знала и не предприняла мер! Пощадила его, упустила случай ослабить Мустафу, лишив его одного из самых доверенных людей! Но почему? Мне трудно было объяснить подобное великодушие… Разве что мои худшие (и по большей части надуманные) подозрения оправдались, и Ташлыджалы уже перешёл на их сторону!       Нахмурившись, я жадно вчитывалась в каждую строчку. И что это за странная фраза: «Теперь я нахожусь, возможно, в ещё большей опасности, чем ты»? Вопросы, на которые пока не находились ответы, теснились у меня в голове, но надо было что-то предпринять.       — Найди его, Фидан, пусть бросит всё и немедленно придёт. Разговор будет серьёзный.       Калфа отправилась выполнять поручение, а я осталась в беседке, уставившись невидящим взглядом куда-то вглубь сада. Трудно было принять твёрдое решение. Я чувствовала себя беспомощной, искать совета и поддержки было не у кого. Нити ревности, любви, подозрений, обязательств и страхов тесно переплелись и верёвкой сдавили шею, мешая дышать. Безопасность Мустафы, особенно в свете недавних событий, стояла превыше всего, но жизнь Яхьи была безумно дорога для меня. И я решила дать ему последний шанс доказать раз и навсегда, на чьей он стороне.       Не знаю, сколько времени прошло, но наконец появился Ташлыджалы в сопровождении Фидан. Она осталась на страже чуть поодаль, заботясь о том, чтобы никто не мог подслушать наш разговор, а Яхья вошёл в беседку и замер в молчаливом поклоне. По его лицу непросто было угадать мысли, оно имело почти непроницаемое выражение. Я немного помедлила, а потом достала из рукава платья инкрустированный тубус, присланный Михримах-султан.       — Узнаёшь этот предмет? — теперь я уже не испытывала стыда за то, что перехватила и прочла письмо.       Яхья слегка побледнел, но молча кивнул.       — Михримах снова осмелилась писать тебе. Такая же отважная, как и её мать. Вижу, что ваши отношения не прекратились. Ты позволяешь себе обмениваться с ней письмами даже несмотря на то, что Хюррем недавно покушалась на жизнь твоего господина. Шехзаде, конечно, об этом пока не подозревает, а вот мне многое известно, больше, чем ты думаешь. И я имею серьёзные основания, чтобы обвинить тебя в измене. Если ты продолжишь в том же духе, то так начнёт считать и Мустафа. Можешь думать, что это женская ревность, месть за отвергнутые чувства, но там, где речь идёт о жизни моего сына, всё остальное отступает в тень. Это… увлечение сделает тебя слабым, а затем и вовсе заставит действовать заодно с нашими врагами. Поэтому есть только один выбор, и выбор этот должен быть окончательным и бесповоротным. Забудь о Михримах навсегда.       Я сама была поражена тому, как смело, властно и непререкаемо звучал мой голос, хотя внутри всё дрожало от волнения. Яхья, по-прежнему не поднимая глаз, глухо произнёс:       — Как долго вы ещё будете терзать меня, госпожа?       — Терзать?! Я пытаюсь уберечь тебя от самого глупого поступка в жизни, потому что ты не понимаешь, с кем связываешься. Как думаешь, что ждёт тебя с Михримах? Знаю, ты любишь напрасные надежды и недостижимые цели, возможно, даже снова наивно мечтаешь о свадьбе, только на этот раз с юной султанской дочкой, а не с какой-то бывшей наложницей, которая никогда не родит тебе детей, — я грустно усмехнулась. — Пойми наконец, что в этом кругу любовь и политика неотделимы, а твоя драгоценная Михримах, возможно, ещё более несвободна, чем ты или я. И, кстати, — забыв об осторожности, я приблизилась к Яхье, почти коснувшись его груди, и прошептала в самое ухо, — не вздумай искать поддержки у Мустафы, иначе он узнает правду. Я расскажу ему всё о нас, и тогда точно не жди пощады.       Я отстранилась, чтобы взглянуть Ташлыджалы в лицо и насладиться его выражением. Казалось, он не мог поверить моим словам.       — Вы действительно решитесь на это?       — Всё, что я могла потерять в любви, уже потеряно, — пожала я плечами. — И мне теперь не страшно рассказать Мустафе правду. Я его мать, он меня простит. Быть может, не сразу, но простит. А вот что будет с тобой — одному Аллаху известно. Я пойду на всё, объединюсь даже с Хюррем, хоть с самим шайтаном, но ты с Михримах не будешь. Так что выбирай сам: или она, или служба Мустафе.