Мечта поэта

      — Недавно мне приснился странный сон, — задумчиво сказал шехзаде. — Будто Ибрагим-паша приехал в Манису, я принял его в своём кабинете, мы говорили о чём-то… И вдруг мой взгляд упал на стену, где были видны две наши тени, только тень паши была без головы. Словно секирой срезало. Не могу избавиться от мрачных мыслей после этого сна. Дурное предзнаменование, да ещё в такую минуту…       Я промолчал, ибо, хотя и не был суеверен, тоже ощутил нечто мрачное, почти грозное, но не стал тревожить господина пустыми домыслами.       — Оставайся в столице сколько потребуется, — продолжил он. — Пусть решение на этот счёт примет паша. Главное — доставить Гюлезар-хатун в целости и сохранности и привести её к повелителю. Ты знаешь, какие надежды валиде возлагает на это предприятие. Я устал жить с постоянной оглядкой на Хюррем-султан и её происки. Отец должен наконец узнать правду. Передай Ибрагиму-паше моё почтение и да хранит тебя Аллах, Ташлыджалы!       Мы распрощались, и мой небольшой отряд выступил в сторону столицы. Для столь важной и ответственной миссии было выбрано всего шесть человек, но из числа самых опытных и верных. Везде могли быть шпионы, но оставалось надеяться, что Хюррем-султан и её сообщникам ничего не известно о провале Гюлезар-хатун, и появление этой девушки в Стамбуле станет для них полной неожиданностью.       После персидского похода шехзаде стал значительно сильнее вовлекать меня в политические и управленческие вопросы сарухана. По его желанию я начал присутствовать на советах Малого Дивана. Всё меньше времени уделял поэзии и всё больше погружался в изучение законов, чтение трактатов о государственном устройстве, ведение насущных дел. Из человека пера и меча я постепенно превращался в советника шехзаде по довольно широкому кругу вопросов. Рано или поздно это должно было произойти, но возвышение, статус, щедрое жалование не принесли ожидаемой радости. С горькой усмешкой я вспоминал свои давние чаяния, появившиеся вместе с жгучей любовью к Махидевран-султан. Мне наивно казалось, что если я превращусь из бывшего янычара с задворок империи в значимую фигуру, достигну чего-то, стану пашой, то это увеличит мои шансы в глазах госпожи, она сочтёт меня равным себе и, возможно, когда-нибудь…       Во время последнего разговора с Махидевран я видел в её глазах не только злость, но и отчаяние. Единственное, чего там не было — той всепоглощающей любви, которой она оправдывала себя за попытку покушения на Михримах-султан. Мои успехи на службе шехзаде только раздражали Махидевран, чувствовалось, что она пытается настроить сына против меня, перестав отделять личное от внешнего. Я уже не понимал, чего она хочет: вернуться к тому, что было, возобновить наши отношения или же её цель — бесконечная месть. Но сомневаться в том, что Махидевран исполнит обещанное, если я сделаю хоть один неверный шаг, не приходилось. Многие её слова попали в цель, словно отравленные стрелы, и жгли моё сердце всю дорогу до Стамбула.       Появившись тогда во дворцовом саду так некстати, Хюррем-султан сказала: «Не смей даже мечтать о моей дочери». Но я мечтал, прекрасно понимая, что она права, а глупец Ташлыджалы пытается войти в одну реку дважды. Я много раз задумывался над тем, что ждёт меня с Михримах, как воплотить мечту в реальность и есть ли средство для этого? Сама госпожа тоже неоднократно впадала в отчаяние, говоря, что наша любовь обречена, что нам не дадут быть вместе. А я вновь предавался иллюзиям, что если возвышусь, добьюсь почёта, должностей… Но для Хюррем-султан я был сообщником врага, человеком из чужого лагеря, и против этого бессильны любые регалии и богатства. Махидевран была права: есть только один путь. Несмотря на всю иллюзию свободы, теперь её в моей жизни было ещё меньше, чем в янычарском полку.       Раньше в Стамбул я ехал как в Мекку, туда вела яркая путеводная звезда. Теперь же эта дорога была тяжкой, словно на заклание. Долгое время для того, чтобы жить, дышать, творить, мыслить, достаточно было просто осознания, что Михримах-султан думает обо мне с нежностью и надеется на новую встречу. Её драгоценные письма я был вынужден сжигать вместо того, чтобы носить их у сердца и без конца перечитывать. Эта девушка была моей неугасимой надеждой, далёким идеалом, и постоянные напоминания о долге не могли побороть чувства, которые я к ней испытывал. Как сказать, что мы больше не увидимся, что все мечты были напрасными?

***

      Во дворец на Ипподроме мы прибыли поздним вечером. Паша лично встретил нас, и пленница была сразу же помещена в тщательно охраняемую дворцовую темницу.       — Это временная мера. Дорога прошла благополучно, но не исключено, что о вашем приезде уже узнали недруги. Девушку могут попытаться похитить отсюда, но я всё предусмотрел. Лучше будет, если ты не поедешь к Насуху-эфенди, а останешься здесь на несколько дней. Тебе приготовят комнату и обеспечат всем необходимым, а твоих людей разместят как полагается. Не покидай дворец и никому не показывайся на глаза, — этими словами Ибрагим-паша словно обрубил мою надежду на ещё одно свидание с Михримах. — Если Хатидже-султан спросит, зачем ты приехал, выкрутись как-нибудь. Даже она не знает о нашем деле.       Оставалось только подчиниться. Непревзойдённое чутьё великого визиря трудно обмануть. Несмотря на меры безопасности, некто успел проникнуть во дворец с явным намерением убить Гюлезар-хатун, но обнаружил лишь пустую камеру. Девушка к тому времени была надёжно спрятана в другом месте. Я не расспрашивал пашу о том, как он намерен преподнести повелителю правду о несостоявшемся покушении на шехзаде, а терпеливо ждал. Развязка приближалась.       Так прошло три дня. Четвёртый начался с тех же тягостных мыслей о луноликой госпоже. Я не знал, как сообщить ей, что нам предстоит расстаться, поэтому медлил с тем, чтобы отправить хотя бы весточку. Повинуясь приказу паши, я не покидал дворец на Ипподроме, но судьба настигла меня там сама: утром четвёртого дня я неожиданно столкнулся с Михримах-султан в одном из коридоров. Она широко распахнула глаза от изумления, но мы не успели и слова произнести, как из-за угла появился шехзаде Мехмед с остальной частью свиты. Я низко поклонился, заметив, что госпожа быстро напустила на себя серьёзный вид.       — Брат Мустафа в Стамбуле? Почему ничего не сообщил?       — Нет, шехзаде, я приехал один… с небольшим поручением. Мой господин пребывает в Манисе и занимается делами вверенного ему санджака.       Нахмурившись, шехзаде Мехмед кивнул и собрался продолжить путь, но тут раздался голос Михримах:       — Как поживают шехзаде Сулейман и Махидевран-султан? Надеюсь, они в добром здравии?       — Да, госпожа, они здоровы. Во дворце всё благополучно, — я хотел сказать что-то ещё, но слова не приходили на ум от волнения.       — Аминь, — Михримах-султан тоже не знала, как продлить разговор. — Передай наше почтение брату и госпоже, Ташлыджалы.       Она с таким очаровательным смущением произнесла моё прозвище, что все твёрдые намерения положить конец нашим отношениям снова пошатнулись от одного лишь звука голоса прелестной госпожи и вида её скромно опущенных глаз. Шехзаде Мехмед смотрел на меня, но было заметно, что он насторожен, как хищник, ожидая какой-то реакции от сестры. Видимо, того, на что он рассчитывал, не последовало, и султанские дети отправились на встречу с Хатидже-султан.       Я вышел из дворца и побрёл куда глаза глядят. Сад был красивым, но маленьким, в нём трудно было укрыться даже от самого себя. Однако запираться в комнате и сидеть там безвылазно, когда сама судьба привела её сюда, было глупо и бессмысленно. Я знал упорный характер Михримах: раз уж мы столкнулись, она непременно предпримет попытку встретиться, а мой долг — использовать это свидание, чтобы навсегда проститься со своей любовью.       Я издалека заметил её: Михримах-султан торопливо шла ко мне, время от времени оглядываясь по сторонам, а за ней неизменно следовал Зюмрют-ага. Впервые госпожа не поприветствовала меня улыбкой, она выглядела обеспокоенной и раздражённой.       — Ты здесь и не дал знать? Не прислал даже короткую записку?       — Госпожа, я действительно уже несколько дней в Стамбуле по важному делу, однако не мог написать…       — И ты всё время находился во дворце Ибрагима-паши? — подозрительно нахмурилась госпожа.       — Да. Простите, больше ничего не могу сказать.       По-видимому, ответ несколько разочаровал Михримах-султан. Она напряжённо что-то обдумывала. Даже хорошо, что она рассердилась: возможно, если я всё-таки решусь произнести то, что должен, госпожа поддастся гневу и обиде, и ей будет легче забыть обо мне. Но уже через мгновение лицо султанши прояснилось, а на губах появилась лёгкая улыбка.       — Странно всё это… Но я понимаю, у тебя дела, служба. Просто удивительно, как нам удалось встретиться в столь неподходящем месте! А я ещё не хотела ехать с визитом к Хатидже-султан! — хихикнула она, но тут же одёрнула себя. — Нам нужно быть осторожнее, здесь Мехмед, он может следить за мной. Я сказала, что по дороге обронила браслет и вышла под этим предлогом. Думаешь, нас никто не увидит из окон дворца?       Постоянно оглядываться, остерегаться, опасаться случайных или, наоборот, целенаправленных взглядов — всё это уже давно стало привычной частью моей жизни. Я осмотрелся по сторонам, удостоверившись, что рядом никого нет, кроме Зюмрюта-аги.       — Поверить не могу, что снова вижу тебя, — продолжала Михримах-султан, взгляд её стал нежным. — Я так этого ждала, так скучала… Неужели у нас нет ни одного шанса? Сколько ещё придётся скрываться, вздрагивать от каждого шороха? Яхья, почему ты так смотришь?       «Соберись, Ташлыджалы. Это твой долг. Ты обязан. Ты сможешь. Потом будет легче. Когда-нибудь.»       — Хочу запечатлеть ваш прекрасный образ в памяти, — с трудом произнёс я, пожирая госпожу глазами, но не в силах начать тяжёлый разговор. — Вам нельзя подвергать себя опасности и отлучаться надолго. Шехзаде Мехмед или Хатидже-султан могут что-то заподозрить. Нам пора попрощаться, госпожа.       — Ты скоро уезжаешь?       — Да, но я имел в виду другое. Мы не должны больше видеться. Вы сами много раз говорили, что будущего у этих чувств нет, что нам не суждено быть вместе. Я всего лишь недостойный раб вашей красоты и не могу допустить, чтобы из-за меня на вас обрушился гнев Хюррем-султан. Наши встречи, письма — путь в никуда. Не лучше ли прекратить это сейчас, пока всё не зашло слишком далеко и не привело к необратимым последствиям? Не будем испытывать судьбу, пусть эта встреча станет последней, госпожа.       Я чувствовал себя мерзавцем, произнося равнодушным голосом эти нравоучительные фразы. Михримах густо покраснела и пробормотала:       — Но как же… Разве ты не… Это последствия того разговора с моей матерью? Она угрожала тебе?       — Нет, я сам принял это решение.       — Так знай, что грош цена всем твоим словам, стихам и обещаниям. Прощай! — гневно закончила она и, не дав мне возможности что-либо добавить, развернулась и быстро направилась к дворцу.       Я добрёл до полукруглой стены из песчаника, посередине которой был вырублен небольшой фонтан. Вода тонкими струйками лилась в неглубокий бассейн, издавая приятное, успокаивающее журчание. Сел на скамью, стоявшую тут же, укрытую стеной от посторонних глаз, и закрыл лицо руками. Вот и всё. Проще ли это оказалось, чем я думал, или сложнее? Было тяжело, но, видимо, мне удалось найти слова, чтобы ранить девушку, которую я обожал всем сердцем. Михримах была слишком юной, слишком неискушённой в любви — она сразу поверила. Я пытался внушить себе и ей, что так будет лучше для нас обоих, но разум отказывался принять это. Мысль о том, что я поступил правильно, как предписывают долг и честь, не утешала. Махидевран могла торжествовать. Я вернусь в Манису, всё будет, как было, а Михримах-султан…       Вдруг мелкий гравий зашуршал под чьими-то торопливыми шагами. Я поднял глаза и не сразу смог поверить тому, что увидел. Ко мне направлялась Михримах — нет, она не шла, а бежала. Её небесно-голубая вуаль, прикреплённая к волосам, слегка сбилась набок. Запыхавшись от бега с непривычки, госпожа остановилась передо мной.       — Не верю… Ни одному твоему слову! Не верю, что ты такой трус! Не верю, что ты не любишь меня!       Я вскочил со скамьи и едва совладал с желанием броситься к Михримах. Она не должна была заметить мою радость.       — Госпожа, вы…       — Ты любишь меня, ведь это так? Скажи! — На её глазах заблестели слёзы.       — Конечно, люблю… — это признание слишком долго жгло изнутри и наконец было высказано.       Госпожа сделала то, чего трудно было ожидать от девушки её воспитания: она вмиг оказалась рядом и порывисто обняла, прижавшись лицом к моей груди. Это длилось всего несколько мгновений, но я стоял, как громом поражённый, лишь крепко, но нежно обнимая её в ответ.       — Я знала, — раздался блаженный шёпот Михримах, после чего она отстранилась и добавила совсем другим голосом, полным отчаяния и страха: — Яхья, валиде хочет выдать меня замуж!       Меня словно швырнуло с небес в преисподнюю.       — Когда? За кого? Она уже… выбрала?       — Пока неизвестно, я обо всём узнаю последней! — всхлипнула Михримах, совсем как маленькая, обиженная девочка. — Возможно, матушка решила просто попугать меня, образумить, как она считает. Но повелитель тоже уверен, что я созрела для брака, хотя обещал не действовать против моей воли. Никто не заставит меня выйти замуж, не будь я Михримах-султан!       — Не бойтесь раньше времени, госпожа, надо что-то придумать, — ошарашенно выдавил я, совершенно не умея собраться с мыслями и придумать то самое «что-то».       — Неужели сбежать вместе? — с мечтательной надеждой выпалила Михримах.       — Нет, только не побег! Это последнее, о чём мы должны думать!       — Да-да, знаю, что это глупость и ребячество, — поникла она. — Подобное тебе не по душе, да я и сама бы не отважилась так опозорить родителей, всю династию и себя саму, в конце концов.       — Михримах-султан, госпожа, надо торопиться, кажется, за вами послали служанку из дворца! — встревоженный голос евнуха напомнил о том, что время для встреч и объяснений было неподходящим, а уж для принятия решений — тем более.       — Обещай, что будешь ждать! — быстро проговорила Михримах, и наши руки разомкнулись. — Аллах обязательно поможет нам, а я не выйду замуж, кого бы мне ни сватала валиде!       С этими словами она и Зюмрют-ага поспешно удалились к дворцу. Я же, раздираемый чувствами ещё беспощаднее, чем час назад, вновь присел на скамью. Стараясь поступить по велению долга, я только сильнее погрузился в пучину непостижимых умом эмоций, так свойственных поэтической натуре. Михримах-султан в очередной раз восхитила меня невероятной смелостью, присущей далеко не каждой девушке, проницательностью, чутким сердцем, презрением к осуждению — даже со стороны могущественной матери. Сердце билось радостнее оттого, что наша любовь была выше политики, не подчинялась надуманным правилам кланов и противоборствующих сторон. И хотя пока оставалось неясно, как преодолеть все остальные барьеры, моя душа наполнилась самой искренней и чистой надеждой…

***

      Вечером того же дня мне пришлось испытать ещё одно большое разочарование. Ибрагим-паша вернулся из Топкапы мрачнее тучи и в то же время выглядел подавленным, почти разбитым. После ужина, во время которого великий визирь старательно делал вид, что ничего не произошло, и был очень любезен с женой, я был вызван на разговор.       — Можешь возвращаться в сарухан, — произнёс паша сквозь зубы, и тон этот не предвещал ничего хорошего.       — Что мне передать шехзаде и Махидевран-султан?       — Передай, что эта несостоявшаяся убийца обманула нас и до конца осталась верна Хюррем. Вместо того чтобы открыть падишаху правду о покушении, она бросилась с балкона в его покоях и разбилась насмерть.       Мне было известно, что Ибрагим-паша, вместо того чтобы до последнего скрывать Гюлезар, не устоял перед соблазном и показал её Хюррем-султан за несколько дней до предполагаемого разговора с повелителем. Видимо, желал продемонстрировать, что на этот раз хасеки попала в собственную западню, потешиться над её бессилием. Но не зря говорили, что эта женщина способна перехитрить самого шайтана. Она незамедлительно воспользовалась слабостью паши, чтобы обратить ситуацию в свою пользу. Можно было лишь догадываться, каким образом ей удалось довести Гюлезар до самоубийства, но ясно было одно: после этого провала война между вечными соперницами Махидевран и Хюррем разгорится с новой силой, а значит, реальная возможность связать наши с Михримах жизни таяла на глазах.       Поблагодарив Хатидже-султан за гостеприимство и попрощавшись с пашой, я мог отправиться куда глаза глядят. Люди мои уже давно вернулись в Манису; я один оставался в столице, ожидая окончания авантюры с Гюлезар-хатун. Делать было нечего, и я вновь направился к Насуху-эфенди, для которого привёз несколько копий старинных свитков с историей Манисы, необходимых моему другу в научных изысканиях. Дома его не застал, но легко нашёл в той самой таверне, где мы были в прошлый раз, снова в компании Малкочоглу. Оба были изрядно пьяны и несомненно рады меня видеть. Вокруг столика, подобно пчелиному рою, вились женщины, готовые заманить в свои сети каждого, кто жаждал утешения. Увидев моё мрачное лицо, гурии приостановили танцы и на время удалились, оставив нас втроём.       — Друг, ты снова в столице! Не случилось ли чего? — осторожно спросил Насух-эфенди.       Он был посвящён во многие дела Ибрагима-паши, но не осмеливался задавать вопросы при Бали-бее. У меня тоже не было охоты говорить, поэтому я лишь мотнул головой, а Матракчи понял всё сам и более не расспрашивал.       — Я завтра уезжаю и, возможно, надолго покидаю Стамбул. Потому хотел разыскать вас, чтобы передать свитки, о которых вы просили. А на память о наших посиделках в этом убежище от невзгод останутся эти строки: Пусть скажут: «Ты — сосуд безумной скверны!» Я пил иной огонь и в том не виноват. Не презирайте обитателей таверны: В руинах чаще клад, чем в мраморе палат.       — Как ты хорошо сказал, друг! — похвалил Матракчи, вознося свой кубок. — Эти руины — мы.       — Нет, мы сокровища, сокровища! — воскликнул захмелевший Бали-бей. — Но откуда это траурное выражение на твоём лице, Ташлыджалы? Неужели посватался к своей прекрасной пери и получил отказ?       — Можно и так сказать, — сквозь зубы ответил я.       — Ах, вот оно что! — подсев поближе, он положил руку мне на плечо. — Послушай старого вояку Малкочоглу, он кое-что видывал и кое-что знает. Тебе нанесли рану, но знай: какой бы прекрасной и добродетельной ни была дама сердца, из-за которой ты страдаешь, на её месте всегда может оказаться другая. Пусть сейчас это выглядит невозможным. По опыту скажу: все женщины одинаковы в том, чего им от мужчины нужно. Посмотри вокруг: вон та темноокая красавица, что танцует с подсвечниками, и эта рыженькая, которая так призывно смотрит в нашу сторону и явно не прочь поднять тебе настроение… Все они желают одного и того же.       — Чего же именно? — спросил Матракчи, видно было, что и его задел этот разговор.       Малкочоглу отхлебнул вина, смочив пересохшее горло.       — Решительности и силы! Так что ваши стихи тут не помогут. Есть у меня одна знакомая… Знал её ещё ребёнком, но теперь она превратилась в бутон, готовый стать бархатной розой. Недосягаемая как луна. Если чего пожелает, то добьётся, и все ей потакают. Гордая, упрямая — это привлекает не меньше, чем красота. А она хороша, и знает это! Юная, с нежной кожей, ясными глазами… Что же ты думаешь? В глубине души всё та же любовь к невозможному, вечные мечты о том, кто придёт и унесёт её прочь. Увы, скоро её выдадут замуж — надеюсь, не за важного старого пашу или книжника, что сутками сидит над свитками, а за мужчину, способного брать своё, завоёвывать и вести за собой! — Бали-бей рассмеялся хриплым, пьяным смехом, и смех этот звучал одновременно и громко, и горько.       Я никогда не видел его в таком скотском состоянии. Все знали, что Бали-бей падок на женскую красоту и является завсегдатаем домов свободной любви, но он никогда не позволял себе так говорить о женщинах, а уж тем более о какой-то определённой. Если в начале его бессвязного монолога мне было просто тошно, то к концу сердце сдавило тревожное предчувствие. Я не мог отделаться от ощущения, что Малкочоглу говорит о… Михримах-султан. «По долгу службы часто вижусь с одной девушкой… она недосягаема… гордая, упрямая… добьётся своего непременно… скоро её выдадут замуж». Особенно разозлили сладострастные восхваления красоты этой неприступной девушки. Всё сходилось. Бали-бей вполне мог иметь в виду Михримах. С момента нового назначения он стал одним из наиболее приближённых слуг повелителя, а значит, часто встречался с членами правящей семьи. Уж не он ли был тем самым таинственным человеком, метящим в зятья султану?