Мечта поэта

      Весть о внезапном уходе из жизни Ибрагима-паши потрясла не только всю столицу, но и разнеслась по самым отдалённым уголкам Османской империи, а также наделала немало шума в соседних государствах. Несмотря на суровый запрет обсуждать кончину великого визиря, в Топкапы не было иной темы для разговоров и пересудов: дворец будто кипел. Здесь это туманно называли «смертью», хотя всем было ясно, что пашу казнили по приказу повелителя, без суда и свидетелей. Покойный был даматом, членом правящей семьи, но, несмотря на это, траур не был объявлен, и чёрные одежды носила лишь безутешная Хатидже-султан. Меня смерть паши поразила своей неожиданностью, хотя особой горечи утраты я не испытывала. Но были и те, кто откровенно радовался, что Паргалы Ибрагима больше нет в мире живых…       Спустя несколько недель после сего печального события в мои покои пожаловала валиде. В этом визите не было ничего необычного, но вид матери сразу меня насторожил. Если до недавнего времени она была нервной, раздражённой, словно чего-то опасалась, то сейчас хасеки Хюррем-султан просто расцвела. Её глаза сияли торжественным спокойствием, прекрасная улыбка не сходила с уст. Матушка излучала радость и уверенность в себе. Не менее впечатлял и её наряд: пурпурное платье с длинным шлейфом, одна из самых роскошных корон, надевавшаяся только по важным поводам, волосы уложены в царственную прическу. Валиде словно праздновала что-то втайне от всех.       С трудом оторвав взгляд от великолепия, которое являла собой мать, я вдруг заметила, что в руках она держит… шкатулку с письмами Ташлыджалы.       — Не ты ли это потеряла, дочь моя? — лукаво спросила валиде и, заметив, что я вот-вот лишусь чувств, добавила. — Не беспокойся, содержимое осталось нетронутым. Ведь ты заперла шкатулку, а я не настолько низко пала, чтобы взламывать её. Я и так прекрасно знаю, чем занимается моя примерная, послушная доченька. Зря ты доверилась Зюмрюту-аге. Он, конечно, прикрывал твои похождения, но подобных ему людей интересует только золото. Вчера он помогал тебе, а сегодня его подкупила я. Хотя и без этого олуха мне известно, что ты нарушила наш уговор. Причём нарушила очень грубо. Прошлый раз ты рыдала, утверждая, что любишь Ташлыджалы, а сама продолжаешь подвергать опасности его жизнь. Тебе нисколько не жаль этого несчастного влюблённого глупца? Это чистейшее самолюбие, жестокое самолюбие, а не любовь, Михримах!       Последние слова матери прозвучали без капли иронии, с укором, и меня охватил жгучий стыд. В самом деле, когда Яхья решил расстаться, я пришла в ярость, подумав, что он струсил, хотя сама должна была первой предложить ему прекратить встречи — для того, чтобы не навлекать на него разрушительный гнев родителей.       — Валиде, прошу вас, накажите меня, сделайте то, что считаете нужным! Он не совершил ничего дурного…       — Я это уже слышала, — прервала меня хасеки, нетерпеливо взмахнув рукой, а затем глубоко вдохнула и продолжила уже спокойнее. — Ты так молода, Михримах, так многого не знаешь. И дай Аллах, чтобы ты никогда не узнала того, что пришлось пережить мне на пути к власти и могуществу, которым я обладаю теперь. Ты живёшь как во сне и видишь сказки тысячи и одной ночи, не подозревая, что вокруг идёт война. Ещё недавно я находилась в смертельной опасности, ты и твои братья могли лишиться матери. Но есть на свете высшая справедливость: мой главный враг повержен, а остальные напуганы и ослаблены. Пришло время отомстить за всё, что я от них натерпелась.       Я смотрела на валиде во все глаза, совершенно не понимая, о чём идёт речь. Особенно меня насторожило упоминание о некой смертельной угрозе, которая ещё недавно нависала над ней. Разумеется, под поверженным врагом она подразумевала Ибрагима-пашу, но кто были остальные?       — Знаешь, в чём мой секрет, Михримах? Почему я прохожу сквозь огонь, и недруги не могут причинить мне вреда? Дело в том, что мной верные люди. Я неспроста рассказала тебе о предательстве Зюмрюта. В большинстве своём мы окружены предателями и мелкими душонками, а людей, способных на истинную преданность, очень мало. Их нужно отделять, как зёрна от плевел, собирать по крупицам, сплачивать вокруг себя, не забывать о благодарности. Вот в чём сила, дочь моя.       — Мама, я не совсем понимаю, к чему вы ведёте…       Валиде взяла меня за руки и увлекла за собой на тахту.       — Разумеется, я по-прежнему не одобряю твоих чувств к Ташлыджалы. Но я не желаю тебе зла, Михримах. Хочу видеть мою дочь счастливой, а потому решила сменить гнев на милость и дать ему шанс… доказать свою верность.       Она выдержала многозначительную паузу, глядя на меня с сияющей улыбкой, и продолжила:       — Обещаю, что подумаю о нём в качестве жениха для тебя, но при одном условии. Он должен стать моими глазами и ушами в Манисе, докладывать обо всех планах шехзаде Мустафы и его матери, следить за каждым шагом змеи Махидевран. Смерть Ибрагима-паши очень болезненно сказалась на них: теперь нет того, кто будет вечно прикрывать их грехи. С помощью хорошего осведомителя я смогу быстро положить конец их проискам. Что такое? Почему ты на меня так смотришь? — наконец-то она заметила, что от радости в моих глазах не осталось и следа.       — Мустафа! Опять Мустафа! — с горечью воскликнула я. — Почему вы всегда приплетаете Мустафу? Ведь дело совсем не в нём…       — Когда ты, наконец, осознаешь, что он — угроза жизни твоих братьев? Я лишь пытаюсь действовать на опережение, спасаю своих детей. Ты поймёшь меня, когда сама станешь матерью. А Мустафа вовсе не такой ангел, каким все его себе воображают. Он мечтает занять султанский престол, и один Всевышний ведает, что с нами тогда будет. При нынешнем состоянии дел я не могу позволить, чтобы ты связалась с приспешником того, кто рано или поздно попытается убить моих сыновей!       Меня покоробило это слово — «приспешник», ведь приспешники бывают только у преступников, а брат Мустафа пока не совершил ничего дурного… По крайней мере, мне хотелось на это надеяться. А может, я и в самом деле жила в сладком, беззаботном мире грёз и не желала замечать очевидного. Но переспорить валиде было невозможно, хорошо, что она хотя бы не собиралась казнить Яхью, поэтому я лишь устало и тихо спросила:       — И что же мне нужно делать?       — Поговорить с ним, употребить своё влияние, склонить на нашу сторону. Я устрою вам встречу наедине. Да-да, это не шутка, Михримах, я позабочусь о том, чтобы всё прошло спокойно, незаметно. И подслушивать никто не будет, даже я, обещаю. Если Ташлыджалы Яхья любит тебя, как ты утверждаешь, он сделает правильный выбор и докажет верность поступками. Пока же для него Мустафа важнее, чем ты.       Последние слова неприятно кольнули моё самолюбие, но я постаралась не подать виду и опустила глаза.       — Но Ташлыджалы сейчас нет в столице, он уже давно уехал в Манису…       — Ничего страшного, — ответила валиде. — Дело важное, но спешка тут ни к чему. Напиши ему письмо, пригласи в Стамбул, пообещай встречу, а сама тем временем обдумай, как будешь себя вести, что скажешь. Будь убедительна, но смотри, не перестарайся и держи себя в руках. Привыкай, Михримах, такова взрослая жизнь: на тебе лежит бремя ответственности за братьев и судьбу османского государства. Знаю, что ты справишься — ты же моя кровь, моя гордость!       С этими словами валиде поцеловала меня в лоб, встала и направилась к дверям.       — Ах, да, чуть не забыла! — бросила она через плечо. — Сегодня вечером я устраиваю праздник в гареме. Хочу, чтобы моя дочь перестала кукситься, принарядилась, вышла в люди и показала, что она истинная султанша. Этим вечером все должны веселиться и пировать! Жду тебя в ташлыке.       — По какому же случаю этот праздник? — недоуменно спросила я.       — Ровно сорок дней, как я могу спокойно жить и дышать. Сегодня душа Ибрагима-паши навсегда отправится в ад!       И с этими словами матушка вышла.

***

      Я поступила точно так, как велела валиде: написала Ташлыджалы письмо и сообщила, что желаю встретиться. Всё это я делала в надежде, что матушка не слукавила, что действительно хочет дать Яхье шанс заслужить её доверие и в будущем стать моим мужем. Но на сердце было тяжко, словно я совершала какой-то мерзкий поступок. Я считала, что политика не властна над чувствами, и выбор «правильной» стороны вовсе не является обязательным.       Как и следовало ожидать, Ташлыджалы не смог приехать в столицу сразу, пришлось долго ждать, что само по себе было невыносимо — мы так давно не виделись, а предстояла столь желанная и невероятная встреча наедине! Наконец шехзаде Мустафа и Махидевран-султан получили разрешение повелителя навестить Хатидже-султан, и Яхья сообщил, что едет с ними. Я поставила об этом в известность валиде.       Для свидания был выбран Мраморный павильон, спрятанный на укромной полянке в глубине сада. Будучи ребёнком, я не любила заходить внутрь: окна закрывали густые фигурные решётки, почти не пропускавшие дневной свет, а в единственном зале причудливой восьмигранной формы всегда было мрачно. Казалось, что кто-то прячется по углам или наблюдает из-за огромной резной ширмы. Но пришло время отбросить детские страхи, тем более что удачное расположение павильона делало его недоступным для праздных взглядов, и поэтому он слыл самым надёжным местом для тайных встреч. Время тоже было выбрано не случайно — почти на рассвете, после утренней молитвы, когда многие обитатели дворца ещё в полудрёме, а слуги слишком заняты подготовкой к пробуждению господ, чтобы глазеть по сторонам.       Было непривычно идти по пустынному саду одной. Казалось, впервые я, дочь султана, оказалась без сопровождения. Но это внезапное, ранее неизведанное одиночество будоражило и наполняло радостным предвкушением. Алое солнце только вставало над Стамбулом, сад был окутан рассветной дымкой, а на листьях висели крупные капли ночного дождя. Я озябла в тонком голубом платье из кисеи, поэтому всю дорогу до павильона прошла быстро, кутаясь в короткий плащ. Казалось, невидимая рука убрала с моего пути всех случайных прохожих и даже тех, кто нёс свою обычную службу. Это была рука матери — самой могущественной женщины Османской империи, и я поблагодарила Аллаха за то, что я её дочь.       Глубоко вдохнув, я взялась за большую медную ручку и толкнула тяжёлую дверь. Внутри было по-прежнему мрачно, но я сразу заметила Яхью, стоявшего у одного из окон. Матушка отдала тайный приказ впустить его во дворец, как только он прибудет, но вид у Ташлыджалы был такой, словно он провёл в Мраморном павильоне всю ночь. Мы рванулись навстречу друг другу и замерли, словно нас внезапно разделила огненная черта. Долго сохранялась тишина.       Наконец-то можно было, никого не стесняясь, полюбоваться его лицом: спокойным, благородным, иногда мечтательным, но хранящим печать истинной отваги.       — Что же ты так смотришь на меня? — спросила я с улыбкой. — Будто я заманила тебя в западню.       — У меня даже мысли нет об этом, госпожа. Просто не могу поверить… В то, что мы одни.       — В это не нужно верить, нужно наслаждаться мгновением, пользоваться им, раз уж Всевышний даровал нам такую возможность…       Когда Яхья обнял меня, земля словно ушла из-под ног. Эти объятия не походили на нетерпеливые и похотливые, за которыми я когда-то застала Мехмеда и Клару. Хотя несколько минут назад меня трясло от холода и волнения, сейчас было тепло и спокойно в кольце сильных рук Яхьи. Они держали меня как самое дорогое сокровище. Я много раз воображала этот момент и другие, всё смелее дальше заходила в мечтах, а теперь растерялась и замерла, как испуганная пташка, прижавшись к груди Ташлыджалы и прислушиваясь к биению его сердца.       Валиде обрушит дворец на мою голову, если узнает. Но мне было всё равно. Закрыв глаза, я чувствовала, как внутри нарастает желание, сопротивляться которому было всё труднее. И стало ясно, что несмотря на смущение, мы хотим одного и того же. Когда наши губы встретились, по телу пробежала горячая волна, а от страха не осталось и следа. Всё произошло так естественно и непринуждённо, как только можно было мечтать. Поцелуй был недолгим, но сколько в нём чувствовалось нежности и с трудом сдерживаемого жара… Я была совершенно ошеломлена и пыталась понять, со мной ли всё это происходит, неужели я решилась приоткрыть завесу, за которой скрывается взрослая, уверенная Михримах.       — Теперь у Хюррем-султан есть серьёзный повод, чтобы казнить меня. Если суждено заплатить жизнью за эти сладчайшие мгновения… — прошептал Яхья, и его дыхание обожгло мне ухо и щёку. — Нет ничего лучше, чем умереть на пике чувств.       Я посмотрела ему в глаза и рассмеялась:       — Этому не бывать! Тебя ждёт великая судьба и карьера. Ты можешь стать даматом султана Османской империи.       Хотя валиде ничего не обещала напрямую, под влиянием момента я глубоко поверила в свои слова и хотела заставить поверить Яхью. Он смотрел на меня с непониманием. Несмотря на жгучее желание предаться поцелуям, объятиям и головокружительным мечтам, я помнила условие матери. Встреча и её удачный исход были не только залогом будущих встреч, но и частью образа нашей грядущей жизни, который я только что нарисовала для Ташлыджалы.       — Как это возможно, госпожа? — спросил он. — Я не смел и надеяться. Хюррем-султан запретила мне даже приближаться к вам, не то что пытаться добиться вашей руки…       — Она передумала! Клянусь Всевышним, матушка осмыслила всё и сочла, что ты достоин, хотя её беспокоит то, что ты служишь шехзаде Мустафе. Нет, она вовсе не требует, чтобы ты покинул Манису; напротив, ты должен сообщать валиде обо всём, что там происходит, обо всех планах и замыслах брата и Махидевран-султан. А когда докажешь верность, матушка позаботится о твоём переводе в столицу и сделает так, чтобы мы смогли пожениться.       Я говорила почти словами матери — откровенно, прямолинейно, но иначе не могла. Мне казалось, что можно позволить такую честность с Ташлыджалы, что он понимает, на что идёт. Но его лицо не выражало радости, и я поспешно добавила:       — Мне тоже претит вся эта политика, однако я дочь султана, а значит, дела государства так или иначе всегда будет влиять на мою жизнь. Вижу, что тебе неприятно, но у валиде есть свои резоны. Таково её условие.       — Значит, хасеки Хюррем-султан хочет, чтобы я стал шпионом, действовал против господина, которому обязан жизнью и всем, что имею? — глухо спросил Яхья.       — Она хочет, чтобы ты доказал искренность намерений. Любви ведь не бывает без жертв.       — Это не жертва, а предательство, и, боюсь, я на него не способен.       «Мустафа для него значит больше, чем ты». В этот ранний час валиде была далеко от Мраморного павильона, но её насмешливый голос громко прозвучал в моей голове. Я не ожидала такой отповеди от Ташлыджалы, даже если неверно облекла свою мысль в слова. Мне казалось, что он готов на всё ради любви ко мне. Хотелось спросить напрямую: «Неужели Мустафа для тебя важнее?» — но это было бы слишком унизительно.       — Не понимаю… Только что ты был готов умереть за возможность обнять меня, а теперь отвергаешь единственный способ, который позволит нам быть вместе! — я с трудом сдерживала слёзы, стараясь скрыть отчаяние.       — Должны быть и другие способы, госпожа… Менее низкие, — его серые глаза сверкнули возмущением.       — А как же любовь, Яхья? Та великая любовь, что ты воспевал в стихах, о которой веками твердят поэты? Та любовь, ради которой можно забыть все клятвы и приличия, пойти на каждую подлость, даже обагрить руки кровью?       Я заметила, что при последних словах Ташлыджалы вздрогнул, словно они напомнили ему о чём-то нехорошем. Я же ждала окончательного, решающего ответа, не сводя глаз с человека, в чувствах которого была уверена всего несколько минут назад.       — Я присягнул на верность вашему брату, поклялся защищать его ценой собственной жизни. Я солдат, госпожа, и не могу иначе. Не могу… Простите меня, — прошептал Яхья, глядя в пол; каждое слово давалось ему с трудом.       Я не могла и не хотела больше ничего говорить, убеждать или взывать к его чувствам. Вспомнился предыдущий разговор, когда Ташлыджалы уже пытался отказаться от наших отношений. Теперь я поняла: он сделал это не из-за моей недосягаемости, а из-за Мустафы. Из-за многолетней вражды между нашими матерями, которые всё делили пополам, ничто не могло остаться целым. Мустафа представлял такую угрозу для валиде, что она заставила меня начать этот разговор, а для Ташлыджалы брат был важнее возможности стать даматом династии. На меня же всем было наплевать. Одна сделала меня пешкой в своей политической игре, второй отказался от любви, когда пришлось выбирать. В полутёмном Мраморном павильоне стало душно и невыносимо тесно.       — Подумай. Другой возможности может и не быть, — быстро проговорила я, не глядя на Ташлыджалы, и вышла.       Я чувствовала себя униженной и хотела скрыться от всего мира, чтобы прийти в себя и трезво осмыслить произошедшее. Хотя на губах ещё горел первый в моей жизни поцелуй, свидание не оправдало надежд. Вопреки обычному проявлению властного характера, я воздержалась от того, чтобы рубить с плеча, дав Яхье возможность подумать и сделать правильный выбор, хотя ощущала себя брошенной. Покинутой навсегда ради какой-то «высшей» верности брату Мустафе…       В покоях меня уже ждала валиде — вальяжно устроившаяся на подушках и лакомящаяся виноградом. Она была последним человеком, которого я хотела видеть. Меньше всего желала лицезреть триумф на её лице, выслушивать расспросы и фальшивые сожаления, но не хватило дерзости попросить оставить меня одну.       — Как всё прошло, Михримах? — матушка обратилась ко мне с улыбкой, которая тут же погасла. — Он отказался?       — Н-нет… Сказал, что должен подумать, — солгала я, до боли вонзив ногти в ладони.       — Отказался, — вздохнула она и крепко обняла.       Мать, как всегда, понимала меня лучше всех; ей достаточно было одного взгляда, чтобы прочесть мою душу. Жестоко и несправедливо было думать, что валиде станет глумиться над моими чувствами, пусть она и не одобряла их. Что-то внутри меня не выдержало, и я разразилась горькими рыданиями, уткнувшись носом в мягкий бархатный рукав её платья.       — Поплачь, Михримах, не стесняйся… Ты должна всё выплакать и забыть, — ласково прошептала валиде мне на ухо. — Я говорила, что Ташлыджалы Яхья не достоин тебя, и теперь ты сама убедилась. Мустафа для него оказался важнее. Что ж, похвальная верность, пусть даже обращённая не к нам. Ташлыджалы сделал свой выбор — ему не место рядом с тобой.       — Но, матушка, мне казалось…       — Не сожалей ни о чём, душа моя. Скоро ты забудешь его. А я, в свою очередь, клянусь: рядом с тобой будет тот, кто не побоится отдать жизнь за благосклонный взгляд луноликой госпожи. Мы с отцом найдём тебе достойного мужа, Михримах. Обещаю.

***

      Несмотря на разочарование и обиду, я продолжала надеяться, что Яхья передумает. Мы по-прежнему переписывались, но я ни о чём не спрашивала открыто, и он тоже не поднимал болезненную тему. Всё оставалось как есть, и в конце концов я пришла к выводу, что любовь, которую я пробудила в поэте, уступила верности солдата, принадлежащей брату Мустафе. Я уже не обвиняла матушку и Махидевран-султан за ту войну, что они развязали и которая теперь сказывалась на мне и братьях, просто смирилась. Сердце уже не сжималось от горечи, когда я думала о выборе Ташлыджалы. Он по-прежнему писал о своих чувствах, о том, как страдает вдали от своей музы… Но это трогало меня гораздо меньше. Не было той Михримах, что по ночам исписывала свитки, не умея вместить всех переживаний и робких девичьих надежд, с трепетом ожидая момента встречи взглядов втайне от всех. Мечтательная девушка то ли остыла, то ли повзрослела, уступив место хладнокровной молодой госпоже, которая больше не допустит, чтобы её отвергли.       Я всё реже отвечала на письма, что и без того приходили нечасто, а потом и вовсе перестала писать… Вскоре весточки из Манисы тоже прекратились.       Тем временем я обратила внимание на человека, которого знала с детства, и который уже тогда олицетворял в моих представлениях бесстрашного и благородного рыцаря. Матушка посмеивалась над моей детской влюблённостью в Малкочоглу, но, повзрослев, я действительно взглянула на него иначе. И показалось, что в его чёрных, как бездонная пропасть, глазах увидела восхищение и явный интерес. Это зажгло во мне доселе неведомые чувства — желание завоевывать, быть неповторимой… Сама не вполне понимая, чего хочу от Бали-бея, я пыталась заполнить пустоту, пробудить в нём то беспрекословное поклонение, которого не дал мне Ташлыджалы Яхья.       На пути неожиданно возникла соперница — кузина Эсмахан, и ей мне особенно хотелось доказать своё превосходство. Мы начали настоящую войну: строили козни, наговаривали друг на друга, доходили до оскорблений и рукоприкладства… Много чего я натворила, так и не добившись ответных чувств, не познав желанной любви или хотя бы радости победы. Для Малкочоглу я осталась маленькой дочкой падишаха, наивным ребёнком, не созревшим для отношений с мужчиной. Он с лёгкостью предпочёл мне не только кузину, но и других женщин… Дальше падать было некуда, и я стала мстить. В конце концов валиде надоело наблюдать, как её дочь позорит себя: она объявила, что выдаёт меня замуж.