Мечта поэта

      На праздничном пиру я терпеливо принимал поздравления от первых людей санджака, изо всех сил стараясь сделать вид, что мне приятны их пожелания счастливой семейной жизни. Шехзаде, разумеется, тоже присутствовал, но избегал смотреть мне в глаза, словно ощущал за собой некую вину. Поздним вечером, когда гости разошлись, я остался один в красивом старинном доме в центре Манисы, который недавно приобрёл. Кроме Ферхата, теперь здесь обитала ещё и кухарка, а также две девушки: одна заботилась о хозяйстве, вторая должна была стать личной служанкой моей жены.       Я вошёл в просторную комнату, отведённую под спальню. Слуги потрудились на славу, приготовив всё тщательно и заботливо. Пламя свечей, расставленных в резных настенных нишах, дрожало от прохладного ветра, время от времени влетавшего сквозь приоткрытые ставни высоких окон. За длинными полупрозрачными занавесками скрывалось низкое ложе с множеством расшитых подушек. Я в изнеможении присел на край постели, изгнал из головы все мысли и потерял счёт времени.       Не знаю, как долго длилось это состояние, но вдруг дверь отворилась, и на пороге появилась девушка. Ночь хны закончилась, бывшая наложница шехзаде Мустафы прибыла сюда уже в качестве моей жены и теперь рассматривала меня так же пристально, как и я её. На вид Румейса была не старше Михримах-султан, и мне стало неприятно от этой мысли. О Аллах, зачем я позволил впутать себя во всё это?       Алое платье совершенно не шло к неяркой внешности. Русые волосы, бледная кожа, упрямый острый подбородок, цвет глаз трудно было разобрать при слабом освещении, но они блестели странным, лихорадочным огнём. Вопреки традициям, Румейса сама сняла фату и держала в руке, сжимая с такой силой и злостью, словно в этом куске расшитой ткани заключался источник всех её бед. Я не встал навстречу жене, она не подошла, чтобы преклонить колени. Между нами чувствовалось даже не равнодушие, а враждебность.       — Я знала, что в вашей стране женщину никто не спрашивает, хочет ли она замуж. Но жених, который даже не притворяется довольным — это уж слишком. Ты здесь тоже против своей воли? — резко произнесла Румейса-хатун.       Я поразился проницательности девушки, но промолчал, и это только разозлило и раззадорило её.       — Что, неужели так боишься слово поперёк сказать султанше и шехзаде? Будешь, как верный пёс, выполнять их прихоти и желания? Даже готов молча взять в жёны ту, что ублажала твоего господина?       — Мы можем развестись прямо сейчас.       По моему тону Румейса сразу поняла, что я не шучу. В её глазах промелькнуло удивление, смешанное с тревогой, и она поспешно воскликнула:       — Нет! Просто… хотела узнать, почему ты согласился.       — Тебе этого не понять, — устало ответил я.       Больше всего мне хотелось, чтобы эта незнакомая девушка в мерцающем алом платье исчезла из комнаты, из дома, из моей жизни. Но она продолжала стоять, уставившись на меня, а затем сделала несколько шагов вперёд и дерзко заявила:       — Не надейся, что я буду тебе хорошей женой. Для меня не существует других мужчин, кроме шехзаде Мустафы. Я всегда буду любить только его. Просто Махидевран-султан решила, что я недостаточно хороша для её сына, устроила этот нелепый никах и насильно выслала меня из гарема. А шехзаде рано или поздно затоскует по своей преданной Румейсе, осознает ошибку и заберёт меня отсюда. Учти это и не вздумай разыгрывать мужа.       Во дворце я краем уха слышал о нраве девушки, которую прочили мне в жёны, но эта тирада нисколько не тронула. Я равнодушно молчал, а жена продолжала сверлить меня взглядом. Вдруг догадка озарила её лицо: оно утратило грозный вид и стало любопытным.       — Ведь ты тоже любишь другую, это правда? Ты согласился на брак со мной… от отчаяния?       Я не ответил. Румейса, сама того не подозревая, была права. Отчаяние. Тоска по несбыточной мечте. И то странное, безудержное упрямство, которое когда-то заставило меня выбрать кровавый и тяжкий путь янычара вместо спокойного, сытого места в Эндеруне. Я не мог позволить Махидевран играть мной. В ту самую секунду, когда я согласился на никах, она осознала, что, победив, проиграла. Но в конечном счёте мы все были в проигрыше.       Румейса-хатун ещё некоторое время стояла в задумчивости, а затем быстро подошла ко мне, опустилась на колени и, прежде чем я успел опомниться, начала проворно расстёгивать ворот моего кафтана.       — Что ты делаешь? — я схватил жену за тонкие запястья и резко отстранил от себя.       — Я тоже в отчаянии! — исступлённо воскликнула девушка, и её глаза полыхнули. — Они хотели избавиться от нас! Использовали и вышвырнули вон! Но мы должны отомстить… Пусть не думают, что всё зависит только от них, им не удастся низвергнуть нас в ад…       Я не успел ничего ответить на этот путанный шёпот, потому что почувствовал влажные губы Румейсы на своих. Её руки, казавшиеся хрупкими и слабыми, с неожиданной силой обвились вокруг моей шеи. Жена не желала отступать и продолжала впиваться в меня поцелуем. Я не хотел навредить ей, применив силу, поэтому попытался призвать мысленный образ Михримах-султан, представить прекрасную госпожу, с которой теперь был разлучён навсегда. Ясный взгляд её прозрачных голубых глаз, трогательную, чистую красоту… Но лицо Михримах вспыхнуло лишь на мгновение и погасло в мгле.       Нетерпеливость и болезненная страстность, с которой Румейса набросилась на меня, внезапно напомнили о других объятиях и поцелуях, которые я так упорно старался стереть из памяти. Мой рассудок окончательно помутился. Даже отвращение, возникшее в первые минуты, исчезло, ему на смену пришло какое-то сильное, тёмное чувство. Я сгрёб в охапку ту, что сидела на моих коленях, резко опустил на кровать, сам оказавшись сверху.       — Я хочу отомстить… — простонала девушка, откинув голову назад, когда я рывком стащил с её плеч торжественное платье невесты.       Первым утренним ощущением была гадливость от того, что случилось вчера вопреки моей воле. Отрезвление было неизбежным и жестоким, но, глядя на спящую жену, я решил пока воздержаться от того, чтобы карать себя за содеянное, просто посмотреть, что будет дальше. Проснувшись, Румейса-хатун сначала переводила тревожный и недоверчивый взгляд со скомканного алого платья, валявшегося в ногах постели, на меня и на себя саму, а потом залилась слезами и выбежала из комнаты, завернувшись в простыню. Вчера она так жаждала мести за изгнание из дворца, а сегодня горько раскаивалась в том, что «предала» шехзаде. Самому было трудно поверить, но между мной и этой странной, неприятной, чужой девушкой произошло именно то, что происходит между мужем и женой в первую брачную ночь. Теперь расстроить нелепый брак по какой-либо надуманной причине было гораздо труднее.       Если замысел Махидевран-султан действительно заключался в том, чтобы, по выражению Румейсы, низвергнуть меня в ад, то она вполне могла быть довольна собой. Новая семейная жизнь ничуть не припоминала тот спокойный, чёткий уклад, который обычно бывает в добропорядочных мусульманских семьях, где каждый знает своё место и роль. Румейса ни капли меня не уважала, а я совершенно о ней не заботился. Ба, я даже не знал, чем она занимается в моё отсутствие, а сам старался как можно больше времени проводить вне дома. От слуг было известно, что целыми днями Румейса сидит в добровольном заточении в собственной комнате, лишь изредка выходя на прогулку в сад и нисколько не интересуясь домашними и хозяйственными делами. Иногда мы ужинали вместе, когда я возвращался чуть раньше обычного. Жена всем своим видом демонстрировала презрение ко мне: то поджимала губы и молчала весь вечер, не удостаивая даже взглядом, то пыталась поддеть язвительными замечаниями.       На самом деле она люто ненавидела меня за то, что каждый день я проводил в обществе её возлюбленного шехзаде, в то время как ей нельзя было даже мельком взглянуть на него. Вопреки наивным ожиданиям Румейсы, он не собирался возвращать её во дворец, она была пройденным этапом, перевёрнутой страницей. Но бывшая фаворитка упорно не желала примириться с судьбой. Мне было не понять её порывистый, злобный характер.       Впрочем, иногда ярость жены принимала совсем другое русло: несколько раз она являлась ко мне, настойчиво требуя того, что было между нами в ту проклятую ночь… И получала это. Сам не знаю почему, но я не отказывал. Я понимал, что, как ни странно, таким образом Румейса вымещает сжигающую её изнутри бессильную злость, ненависть ко мне и тем, кто обрек её на меня, а потому платил ей той же монетой. Она была последней женщиной, близости с которой я желал, но всё же это происходило.       Однако вскоре после одной из таких ночных «встреч» выяснилось, что Румейса-хатун понесла. Беременность подтвердила придворная лекарка, любезно присланная Махидевран-султан.       — Это ребёнок шехзаде Мустафы, это ребёнок шехзаде Мустафы! — выла Румейса, как умалишённая, пытаясь убедить в этом прежде всего саму себя.       Но было очевидно: шехзаде не мог быть отцом. С тех пор, как Румейса в последний раз посетила его ложе, прошло слишком много времени. Новость о будущем отцовстве ошеломила меня, но ещё сильнее потрясла жену: она то запиралась у себя, заливаясь слезами, то впадала в апатию, молчаливую и беспросветную. В своей комнате она молила Всевышнего о том, чтобы беременность прервалась сама собой, а я, слушая такие мольбы, чувствовал, как во мне закипает бешеный гнев. В такие минуты хотелось выломать двери и вытрясти из Румейсы эти безумные помыслы. Но, слава Создателю, дитя росло и набирало силы вопреки желанию своей матери.       Характер Румейсы во время беременности стал просто невыносим: истерики, рыдания, крики не смолкали все девять месяцев. И всё же я уже не мог пренебрегать ею и избегать, как прежде. Напротив, решил взять дело в свои руки — ради блага будущего ребёнка. Я обеспечил Румейсу всем необходимым, велел слугам внимательно следить за её состоянием, исполнять каждое желание, о малейшем недомогании или подозрительном поведении немедленно сообщать мне. Украшения, ткани, безделушки, те мелкие радости, что любят женщины, я посылал исподтишка, через слуг: от меня жена ничего не приняла бы, и всё же такие дары хоть немного поднимали ей настроение.       В ночь, когда начались роды, я покинул дом и долго бродил по спящим улицам Манисы. Ни один случайный прохожий не стал свидетелем того смятения, что терзало меня. Столько месяцев я упорно сопротивлялся мысли, что Румейса — моя жена, и до сих пор с трудом верил, что вот-вот родится мой ребёнок. Собственная семья была для меня чем-то недосягаемым, пока я служил в янычарском полку. Но, покончив с той полной суровых ограничений жизнью, я начал страстно мечтать о доме, о детях. Махидевран была первой, кто разжёг во мне эту надежду, и первой же без сожалений её потушила. Но с появлением в моей жизни Михримах искра вспыхнула вновь. И вот теперь, по горькой иронии судьбы, матерью моего ребёнка стала женщина, не вызывавшая во мне ничего, кроме раздражения, отвращения и лишь изредка жалости.       Звук торопливых шагов вывел из тяжёлых дум. Я машинально положил руку на рукоять сабли, но это был всего лишь Ферхат, которого послали за мной.       — Всё закончилось, господин. У вас родился сын! — возвестил он.       Окна в комнате были плотно закрыты, спёртый горячий воздух бил в лицо. В углу служанка собирала окровавленные тряпки и миски с водой. Бледная, обессилевшая Румейса лежала на тапчане, прикрытая простынёй, и бессвязно бормотала, перемежая османский словами на своём языке. Я поспешно склонился над женой, опасаясь, что ей плохо или что-то требуется.       — Ненавижу тебя… и его, и госпожу… — прохрипела Румейса и впала в забытьё.       — Что с ней? — обернулся я к вошедшей повитухе.       — Роды были тяжёлые, бедняжка бредит от усталости, эфенди. Ей нужны лишь отдых и сон. Пойдёмте лучше взглянуть на ребёнка. Это чудесный, здоровый малыш!       В соседней комнате, где царили тишина и порядок, служанка баюкала моего сына, уже умытого и завёрнутого в белоснежное мягкое покрывало. Стараясь унять дрожь в руках, я принял этот живой свёрток и прижал к груди. Осторожно убрал ткань, чтобы увидеть крохотное, припухшее личико. Младенец не сопротивлялся, даже не шевелился, дышал ровно и тихо.       — Наплакался, бедненький, а теперь спит, — умилённо сказала повитуха. — Старайтесь его не разбудить, господин.       Мне показалось, что и я перестал дышать, только всматривался в умиротворённое лицо ребёнка. Человек в течение жизни столько раз слышит восторженные речи о том, что рождение — это чудо милосердного Творца, что перестаёт воспринимать их всерьёз. Я тоже глух был к этим словам, пока не взял на руки собственное чудо. Пытался убедить себя, что это не сон, что я действительно стал отцом, что у меня есть продолжение. И чувствовал, что в этом крохотном, беспомощном существе заключено моё новое предназначение — жить ради него, растить и оберегать от всех бед.       Спустя три дня к нам прибыли шехзаде Мустафа и Махидевран-султан с поздравлениями и подарками для новорождённого. К этому времени Румейса немного оправилась и привела себя в порядок, но была молчалива и печальна. От взгляда, полного немого укора и безграничной тоски, который она бросила на шехзаде, я пришёл в негодование. Её глаза говорили: «Посмотри, на что ты обрёк меня! Мне не нужно это, мне нужен лишь ты и твоя любовь!» Ей было плевать на всё, даже на нашего сына, который так нуждался в заботе матери. Мне как никогда захотелось вышвырнуть Румейсу из дома, отправить к сестре в Геную и забыть об этом недоразумении, именуемом браком.       Шехзаде, как и следовало ожидать, остался равнодушен к притязаниям бывшей фаворитки, и Румейса быстро это поняла. Поздравления и пожелания мы с ней выслушали с холодной любезностью. Махидевран же надела маску отстранённости и весьма сдержанно отнеслась к ребёнку, лишь едва погладив его по голове. Если она и намеревалась превратить мою жизнь в ад, то вряд ли ожидала, что в этом аду может родиться такое прекрасное дитя.       — Нарекаю тебя… Адем! Твоё имя — Адем. Твоё имя — Адем, — торжественно произнёс господин, возвращая сына мне на руки. — Надеюсь, ты доволен моим выбором, Ташлыджалы?       — Разумеется, шехзаде, — кивнул я, косясь на жену, упивающуюся собственными страданиями.       Отказаться от чести, которую представляло собой наречение ребёнка с участием шехзаде и султанши, было невозможно, хотя я подозревал, что их визит пошатнёт и без того слабое душевное здоровье Румейсы. Встреча с шехзаде отразилась на ней не лучшим образом, пусть и отрезвила её, как избавление от напрасных надежд. Опасаясь, что жена вновь впадёт в хандру и перестанет заботиться о ребёнке, я решил, что в этом случае разведусь и не позволю ей видеться с сыном.       Но мои мрачные страхи не сбылись. Румейса, которая девять месяцев проклинала и меня, и свою беременность, внезапно превратилась в заботливую мать. Она отказалась от услуг кормилицы и всё время проводила с Адемом, не отходя от него ни на шаг. Однажды я случайно услышал, как Румейса тихо плакала и просила прощения у малыша за то, что не хотела его, и понял: худшее позади. Рождение ребёнка пошло жене на пользу. Она слегка поправилась, острота и угловатость черт лица сгладились, в манерах и поведении появилось невиданное доселе спокойствие, даже степенность. Румейса перестала рыдать и срываться на прислуге; из её комнаты всё чаще доносился смех и песни на итальянском, когда она была наедине с Адемом. Любить сына ей не мешало даже то, что он рос очень похожим на меня — ненавистного, навязанного мужа. С каждым днём наше сходство становилось всё заметнее.       Махидевран-султан уже не предпринимала явных действий, но чувствовалось, что она продолжает пристально наблюдать за мной и моим домом. Она часто приезжала с подарками для ребёнка, и Румейса была вынуждена принимать её с радушием, которое стоило ей больших усилий. Госпожа охотно играла с моим сыном, ласкала его, задаривала и баловала. Она также настаивала, чтобы я как можно чаще приходил с Адемом во дворец, хотя Румейса такого приглашения не удостоилась ни разу. Причиной был, конечно, шехзаде Мустафа: Махидевран не хотела допустить возрождения чувств или сентиментальных сцен. Если поначалу Румейсе это было неприятно, со временем она смирилась и поняла, что двери гарема для неё навсегда закрыты, а нога её больше никогда не ступит на Золотой путь.       Переломным моментом стал день, когда Румейса первой подошла ко мне и немного нерешительно попросила купить ей малую арфу. Сделать это оказалось непросто: редкий инструмент пришлось заказывать у мастера-грека в Стамбуле. Когда арфа наконец заняла почётное место в доме, игра Румейсы изумила меня, а Адем пришёл в восторг. Малыш очень любил мелодичные переливы струн, и Румейса часто играла для него, одновременно услаждая слух всех, кто находился в доме.       Благодаря Адему под этой крышей постепенно, но неуклонно воцарялись покой, порядок и понимание. Жена стала относиться ко мне с уважением и вела себя скромнее, уже не позволяя выпадов в мою сторону. Бесстыдные ночные встречи, когда над рассудком брала верх похоть, смешанная с ненавистью, тоже прекратились. Румейса полностью растворилась в воспитании сына. Появление ребёнка благотворно сказалось и на мне: жена уже не вызывала столь сильного раздражения, я стал спокойнее, а многие прежние обиды ушли в прошлое. Отныне Адем был для меня самым близким, родным и дорогим существом. Любовь к сыну и забота о нём постепенно сблизили нас с Румейсой, превратив из непримиримых врагов в надёжную опору друг для друга.

***

      Мы уже более шести месяцев болтались на побережье Средиземного моря: то помогая отрядам капудана-паши отбиваться от кораблей крестоносцев, то пытаясь навести порядок с дерзкими нападениями корсаров на османские торговые суда. Шехзаде вновь предоставился случай доказать падишаху, что он достоин быть преемником на троне, поэтому господин с огромным рвением выполнял поручения повелителя. Я давно не был так далеко от дома: письма приходили редко и постоянно задерживались в пути, ведь мы без конца меняли местоположение.       Поздним вечером меня срочно вызвали в шатёр шехзаде Мустафы, и я немедленно явился, гадая по дороге, что послужило причиной такой спешки. Господин стоял, заложив руки за спину, лицо его было мрачно.       — Матушка прислала письмо. В Манисе вспыхнула эпидемия оспы, которую почти удалось погасить благодаря стараниям лекарей, но, увы, Румейсы-хатун уже нет в мире живых.       — А мой сын? — только и смог прохрипеть я, в горле стало сухо, как в пустыне.       — Как только появились первые признаки болезни, валиде забрала Адема во дворец. Там безопаснее, ему ничего не угрожает. Я подумал, Ташлыджалы, тебе будет лучше вернуться домой. Путь неблизкий, а наша миссия и так подходит к концу. Ты отправишься вперёд, проверишь дела в санджаке, подготовишь всё к моему возвращению и позаботишься о сыне. Довольно того, что ты не смог проводить… жену в последний путь.       Я не хотел оставлять господина без своей защиты, тем более что возложенное на него задание султана было ещё не выполнено до конца, но шехзаде Мустафа был непреклонен. В конце концов, я быстро собрался и отправился в путь один. Изредка я позволял коню перейти с галопа на шаг, и лишь тогда появлялось время осмыслить известие из Манисы.       Когда-то я так хотел избавиться от Румейсы, а теперь не мог поверить, что её нет, что она ушла именно тогда, когда я был далеко. Аллах не дал нам возможности попрощаться и отпустить друг другу грехи и обиды. Странно, но самую большую радость в жизни мне подарила женщина, к которой я почти не испытывал добрых чувств, особенно поначалу. Благодаря Румейсе я стал отцом, и она тоже познала счастье материнства, а значит, всё было не напрасно. Засыпая, я молился, чтобы её мятежная душа наконец обрела покой.       Дом встретил неприветливо: двери были заперты, ставни — закрыты. Из-за угрозы заражения прислуга тоже разошлась кто куда. Привыкнув к тому, что теперь у меня есть собственная семья, я вновь остро ощутил одиночество, такое же, как в те дни, когда украдкой писал в казарме запрещённые стихи и прятал их от всего света. Постояв немного на улице, как неприкаянный, я отправился во дворец. Хмурая Фидан-калфа удивилась моему появлению, но подтвердила, что Адем действительно находится здесь и в данный момент гуляет с Махидевран-султан по саду.       Я поспешил туда и быстро нашёл их: издалека заметил тонкий, прямой силуэт госпожи в той самой беседке, где когда-то оставлял ей любовные послания. Я боялся, что за долгое отсутствие Адем забудет меня, но он сразу узнал и с радостным криком бросился навстречу. Ему было три с половиной года, и хотя лицом он походил на меня, неугомонный, живой характер унаследовал от матери. Я подхватил Адема на руки и прижал к себе, а он запустил пальчики в мою бороду, ставшую с годами длиннее и гуще.       — Папа, где ты был? Я думал, что ты уже не приедешь!       Я попытался объяснить сыну причину моего долгого отсутствия, рассказал, как мы с шехзаде воевали на море со злыми корсарами. Адем слушал, приоткрыв рот, а я заметил, что Махидевран-султан встала со скамьи и наблюдала за нами с лёгкой улыбкой. Необходимо было поприветствовать госпожу и узнать, что случилось с Румейсой, поэтому я вошёл в беседку, а Махидевран жестом велела служанкам выйти.       — Я знала, что Мустафа отпустит тебя домой, он правильно поступил, — сказала она, снова присаживаясь.       В присутствии ребёнка мы не могли открыто говорить о смерти его матери, поэтому беседа не клеилась. Махидевран много расспрашивала о шехзаде, я рассказывал о том, как мы защищали побережье от вражеских набегов. Адем сначала сидел у меня на коленях и рассматривал моё лицо или инкрустированные ножны сабли, но кипучая натура не позволяла ему долго пребывать на месте, и вскоре он начал искать себе занятия в беседке. Глядя, как он льнёт то ко мне, то к Махидевран, я невольно подумал, как малыш истосковался по матери.       — Папа, смотри, какая бабочка! — звонко закричал Адем, указывая пальцем вверх. — Я поймаю её для госпожи!       Красивое, пёстрое насекомое лишь на мгновение влетело под крышу беседки, затем продолжило полёт над лужайкой. Адем поспешил следом, подпрыгивая и тщетно стараясь схватить бабочку. Я встал, чтобы лучше видеть сына, а Махидевран подошла и стала рядом, так что мы смотрели в одну сторону, не встречаясь глазами.       — Адем понял, что его мать умерла? — с тяжестью на сердце спросил я.       — Он знает ровно столько, сколько положено знать ребёнку в его возрасте: ангелы забрали маму на небо, и теперь она будет смотреть на него сверху, — отрезала Махидевран, но тут же смягчила тон. — Когда лекари подтвердили, что у Румейсы оспа, я велела перевезти Адема во дворец. Здесь ему очень хорошо. Моя внучка Наргизшах любит с ним играть, ведь она ненамного старше. Я хочу, чтобы Адем остался под моим присмотром. Он ни в чём не будет нуждаться, а чтобы ослабить тоску по матери, я приставлю к нему лучших девушек и нянек…       — Это не одно и то же.       — Разумеется. Но так будет правильнее. Бедняжка Румейса, такая молодая… Кто бы мог подумать? Говорят, перед смертью она без конца звала тебя.       Я тяжело вздохнул. Клянусь Создателем, было бы легче, если бы она звала шехзаде или свою далёкую сестру. Может, она хотела дать мне последние наставления в воспитании сына, а может — попросить прощения и самой даровать его. Но я не успел. А теперь происходило то, чего я так опасался: после смерти Румейсы Махидевран забрала моего сына. Я боялся, что Адем станет для госпожи орудием мщения за мои прошлые грехи, что она найдёт способы не отдавать его мне…       — Подумай, Яхья, — нежно произнесла Махидевран, и я вздрогнул. — Я знаю, ты прекрасный отец и воспитаешь Адема мужчиной и воином. Но он ещё совсем маленький, ему так нужны женская теплота, забота и любовь. Румейсы-хатун больше нет, поэтому позволь мне дать ему это. Не лишай его женской руки, как когда-то твой отец лишил тебя.       Полчаса назад, приближаясь к беседке, я увидел, как госпожа гладит малыша, протягивавшего ей сорванный цветок, и сердце замерло от застарелой боли. Это был тот недосягаемый образ, который я так мечтал воплотить, когда мы с Махидевран были вместе. Адем мог быть нашим сыном, если бы на то была воля Аллаха.       Вместо этого мы оба блуждали во тьме, причиняя боль себе и другим. Я был уверен, что Махидевран сейчас думает и чувствует то же самое, а значит, за её словами и поступками скрывается искреннее желание стать для Аде­ма матерью. Мы стояли плечом к плечу и смотрели в одном направлении: на зелёную лужайку, где резвился и бегал Адем. Вдруг я ощутил прикосновение изящной, прохладной, словно белый мрамор, руки. Наши пальцы переплелись и сжались так крепко, словно в страхе, что кто-то или что-то может вновь их разделить. Но я уже никогда не допустил бы этого. Махидевран была моим предназначением, а от предназначения не уйти, как и от самого себя.