Мечта поэта

      После заключения никаха я переехала из Топкапы в собственный дворец, который в качестве свадебного подарка преподнёс мне повелитель. По размерам и роскоши убранства он превосходил даже печально известный дворец на Ипподроме, в котором с некоторых пор поселились лишь тоска и запустение. Мой же новый дом поражал великолепием. Как оказалось, матушка уже давно присмотрела именно этот дворец и, получив разрешение отца, начала понемногу его обустраивать с мыслью о грядущей свадьбе. Мне не было позволено внести даже лепту, хоть что-то сделать по-своему. Цвет стен, обстановка каждой комнаты, ковры и занавесы — всё, вплоть до последнего подсвечника, было выбрано, куплено и расставлено в определённых не мною местах. После ясных, солнечных коридоров Топкапы, его просторных террас и широких видов новый дом казался мне мрачным, несмотря на всю роскошь заполнивших его предметов. Однако надо было отдать должное валиде: выбранный ею глубокий сине-серый цвет стен превосходно подходил для той клетки, в которую она меня заточила.       С тех пор, как бывший конюх Рустем стал беем и отбыл на вверенные ему земли, я и думать о нём забыла. Но через некоторое время этот человек снова появился в столице — уже в статусе паши и члена Совета Дивана, чем вызвал изумление, зависть и пересуды. Его стремительный рывок к вершинам удивил и меня, но даже тогда я и представить не могла, что именно Рустема валиде выберет мне в мужья. Никакие мольбы, просьбы, воззвания к рассудку и угрозы не помогли. Я оказалась совсем одна: поддержки искать было не у кого. Отношения с тётками были давно испорчены, и я даже не пыталась прибегать к их помощи; мнения братьев в таком деликатном вопросе никто бы и слушать не стал, а отец всецело был на стороне матери. Чем бывший конюх заслужил такую честь, что сделал для валиде, чтобы она отдала ему в жёны единственную дочь — этого не знал никто. И мне казалось это величайшей несправедливостью.       Рустем по-прежнему был чрезвычайно почтителен, любезен со мной и никогда не дерзал переступать установленные границы. А я возвела их немало, чтобы отгородиться от мужа всеми возможными способами. Он смело утверждал, что любит меня, и был до омерзения подобострастен: ловил каждый взгляд, надеялся на ласковое слово или благосклонную улыбку, хотя старался не подавать вида. В нашу первую брачную ночь он поднёс к губам флакон с ядом, заявив, что жизнь ему не нужна, если я отвергну его, и предоставил мне решать свою судьбу. Я наивно полагала, что это будет так просто. Ведь для того и существует династия: чтобы повелевать другими, карать и миловать, проявлять жестокость и сострадание.       Рустем был мне противен, а в роли мужа — особенно. Я собиралась безжалостно взглянуть ему в глаза и приказать: «Пей!», а потом, не побывав женой, стать вдовой и дать понять валиде, что не позволю собой играть. Мне казалось, быть султаншей легко, что приятно заставлять других подчиняться своей воле. Но передо мной на коленях стоял живой человек — такой жалкий и несчастный, полностью вверивший себя в мои руки. И я прошептала: «Не надо…»       Уступка стала поражением. Рустем вступил в права мужа, воспользовавшись моей минутной слабостью. Хотя я старалась как можно реже подпускать его к себе, он воспрял духом и расправил крылья. Его готовность принять смерть в первую брачную ночь оказалась притворством. Этот человек не собирался умирать: он жаждал жизни, наполненной тем, что раньше было недостижимым и запретным. Из глаз Рустема исчезло то несчастное, собачье выражение; оно сменилось осознанием собственной значимости, силы, даже величия. В самом деле, сыну свинопаса с окраин империи было чем гордиться: днём он управлял страной с поста великого визиря, который получил по протекции моей матери, а вечером пытался повелевать женой-султаншей в роскошном дворце. Как и все бывшие рабы, он быстро потянулся к богатству и власти, но упивался ими тайно, стараясь не привлекать внимания и на людях оставаясь скромным и сдержанным.       Не имея возможности требовать и приказывать, со мной Рустем шёл иными путями: терпеливо ждал, взывал к моему чувству долга, показывал, что не уступит. Аллах свидетель, я пыталась взглянуть на него по-другому, особенно после того, как у нас родилась дочь, но по-прежнему продолжала видеть в муже того неприятного, скользкого конюха, который неизменно провожал меня цепким взглядом.       Упрямый Рустем никак не мог понять, что я не люблю его и никогда не полюблю. Он не допускал такой мысли. Причину моей холодности муж искал в чём угодно; ему повсюду мерещились измены и соперники, восхищённые взгляды в мою сторону, хотя мужчинам запрещалось смотреть на султанш. Ударяясь в подозрительность, Рустем падал ещё ниже в моих глазах. Иногда было проще уступить, чем выслушивать ревнивые претензии вперемежку с лестью и объяснениями в любви. Когда не удавалось придумать достойного предлога, чтобы в очередной раз отказать Рустему и не впустить его в спальню, я закрывала глаза и позволяла ему всё, чего он хотел, стараясь унестись мыслями далеко-далеко.       Мне не о ком было мечтать по ночам, нечего было ждать. Валиде твердила, что Рустем пойдёт ради меня на всё, и что я обязана ценить его верность, но муж вызывал во мне лишь отвращение. Тот, кто хотя бы в мыслях мог бы сгладить неприятные чувства от его прикосновений и поцелуев, отсутствовал в моей жизни. Были лишь тени из прошлого, которые я добровольно изгнала, поддавшись гордыне, обидчивости и самолюбию.       Чтобы избавиться от горьких мыслей и заглушить ночную боль, днём я старалась найти занятия, подобающие женщине в моём положении. Часто посещала Топкапы, вникала в дела гарема, наставляла братьев, помогала матушке противостоять этим змеям — моим тёткам: Хатидже, Шах, а затем и Фатьме-султан, которые не желали оставить её в покое. С годами я действительно поняла, что во дворце шла тихая война, а наша семья находилась в постоянной опасности. В те дни, когда над нами нависала серьёзная угроза, вызванная неустанными кознями тётушек, я понимала: не так уж и плохо, что можно опереться на Рустема, ведь он наделён личным могуществом и доверием падишаха. Он был именно тем зятем, о котором мечтала моя мать: надёжным, хитрым, осмотрительным, не лишённым отваги. А я сама не заметила, как увлеклась политикой, хотя напрямую ни в чём и не участвовала. Но ко всему, что говорили отец, валиде, Рустем и тётки, я внимательно прислушивалась и делала свои выводы.       В спокойное же время валиде вовлекала меня в благотворительную деятельность, и я занималась тем, что положено всем султаншам: раздавала милостыню, делала пожертвования на строительство школ, колодцев и бань, изредка выходила в город и встречалась с нуждающимися. Всё это я делала без особой охоты, потому что так было положено, других занятий у меня попросту не было, равно как и увлечения, которое могло бы захватить с головой. Даже книги и поэзия уже давно перестали интересовать; моя душа слишком иссохла, чтобы воспринимать образы и метафоры.       В свободное время я гуляла с Хюмашах по саду, пересказывая ей давным-давно прочитанные книги или полузабытые персидские сказки Фирузе о счастливых принцессах и взаимной любви. О вещах, которые не существовали. По крайней мере, для меня.

***

      — Госпожа, Рустем-паша и гости уже прибыли, — с поклоном сообщила служанка Хатидже-хатун.       Я ещё раз взглянула в зеркало, поправила тяжелую диадему и поспешила в зал для приёмов. Сегодня вечером должен был приехать брат Мустафа — редкий гость как в столице, так и в моём доме. Мы сильно отдалились, особенно после неожиданной, трагической смерти Мехмеда, которая поразила нас всех и осталась незаживающей раной в сердцах. Валиде, как всегда, винила Махидевран-султан, Мустафа отчаянно защищал свою мать, повелитель горько оплакивал любимого сына. Смерть Мехмеда разделила всё на «до» и «после»: я уже не могла смотреть на брата Мустафу как раньше, не позволяла себе быть с ним простой и откровенной. Наша переписка сошла на нет, а встречи стали редкими. Повелитель вызвал брата в столицу по важным государственным делам, и я пригласила его к себе на ужин, как предписывали правила хорошего тона, хотя прекрасно знала, что в присутствии Рустема разговор будет пустым и поверхностным. При великом визире никто не осмеливался быть искренним и открыто выражать мысли, не зная, как он может их использовать в дальнейшем.       Я не обратила внимания на слова джарие о том, что прибыл не «гость», а «гости», и замерла от удивления: в зале помимо Рустема и Мустафы, стоя чуть поодаль, был ещё один человек — Ташлыджалы Яхья. От неожиданности я растерялась, чего со мной не случалось уже давно, но Мустафа сделал шаг навстречу и сгладил неловкость. Похолодевшими руками обняла брата за шею, произнесла какие-то слова приветствия, а затем обратилась к Рустему с натянутой улыбкой:       — Ты не предупредил, муж мой, что за ужином будет ещё один гость.       — Нижайше прошу прощения, госпожа, — осклабился Рустем, — но его присутствие — счастливое стечение обстоятельств. Позвольте представить вам: Дукагинзаде Яхья-бей, также известный как Ташлыджалы, военачальник шехзаде Мустафы и, по совместительству, знаменитый поэт. Прошу вас радушно принять его под нашим кровом, как самого дорогого гостя.       Всё это муж произнёс в своей неприятной, шутовской манере, но с какой-то странной гордостью, как будто всё перечисленное относилось к нему самому. Особенно меня удивило, что Рустем подчеркнул принадлежность гостя к творческой братии, ведь сам великий визирь успел прослыть ненавистником поэтов и человеком, равнодушным ко всем искусствам.       Яхья низко поклонился и, наконец, поднял на меня глаза. Серые глаза, что когда-то смотрели с любовью. Я не успела истолковать его взгляд и лишь произнесла:       — Добро пожаловать к столу.       Заметив моё замешательство, Рустем велел подавать ужин и напитки, а сам принялся разыгрывать гостеприимного хозяина. Его болтовня позволила мне немного собраться с мыслями. Разумеется, за те годы, что прошли с момента нашего расставания, я не раз видела Ташлыджалы, но всегда издалека. Верный соратник шехзаде Мустафы, он постоянно сопровождал брата, но обычно оставался где-то поодаль, в тени, и уж точно никогда не претендовал на то, чтобы сесть за один стол с членами династии. Несколько раз он был рядом, но судьба не подарила нам возможность встретиться лицом к лицу и поговорить. Сделать первый шаг мне не позволяла гордость, к тому же я считала, что после окончательного разрыва нам больше нечего обсуждать. Яхья тоже уже не осмеливался приблизиться ко мне. Я не наблюдала пристально за его жизнью, считая подобное ниже моего достоинства, но знала, что он по-прежнему преданно служил Мустафе, а его стихи снискали известность как в народе, так и в аристократических кругах.       И вот теперь он сидел напротив меня, по другую сторону стола — так близко, что достаточно протянуть руку. По непонятной причине неожиданное появление Ташлыджалы взволновало меня. Я лихорадочно пыталась сообразить, хорошо ли выгляжу, достаточно ли красиво моё платье и украшения. Придраться было не к чему: я тщательно готовилась к приезду брата, но меня терзали сомнения в собственной неотразимости. Нет, я не страдала от отсутствия комплиментов. Рустем всегда подмечал новые украшения, цвета платьев и прически, которые мне шли, и никогда не скупился на восхищение. Но в такие моменты его глаза становились сальными, и все эти слова, какими бы приятными они ни были, вызывали лишь отторжение. Мне было всё равно, как я выгляжу в глазах мужа, но сейчас впервые за долгое время я почувствовала себя женщиной, которая знает, что на неё смотрят, и хочет быть красивой.       Моя первая любовь. Или её прекрасная иллюзия. Человек, чей образ почти стёрся из памяти, но даже спустя годы его присутствие необъяснимым образом повергало меня в смятение, вызывало давно забытый приятный трепет… Мустафа обратился ко мне с каким-то вопросом, прервав поток назойливых мыслей. Стараясь быть вежливой и сосредоточиться на ответе, я на мгновение перестала думать о Ташлыджалы, хотя меня не оставляло желание узнать причину, по которой он так внезапно оказался в моём доме. Брат кратко поведал о том, что происходит в Манисе, я что-то рассказала о Хюмашах. Рустем внимательно следил за нами, чуть прищурив глаза. Яхья молчал; за весь вечер он не произнёс ни слова, но тут мой муж решил исправить недоразумение и принялся расспрашивать гостя о том, по вкусу ли ему ужин.       — Моя луноликая госпожа, — обратился он ко мне с улыбкой, — вы знаете, как много у вашего мужа завистников и даже откровенных врагов. Не всем по нраву мои реформы и указы, поэтому недруги стараются любой ценой очернить меня в глазах повелителя, даже наняли для этого некого «народного поэта» по имени Хаяли. Сущая бездарность, разумеется, но его гнусные стишки разошлись по всему Стамбулу. Я уже было собирался отдать приказ схватить его и высечь, а потом вышвырнуть за пределы столицы, но оказалось, что Хаяли посрамлён. Яхья-бей в своих стихах показал истинное лицо этого уличного писаки. Клянусь Аллахом, негодяя одолели его же оружием! Теперь все смеются уже над Хаяли, а моё доброе имя восстановлено.       — Прошу прощения, паша, но у меня были личные счёты с Хаяли, — резко произнёс Яхья, ни на кого не глядя. — Он должен был ответить за свой гнусный пасквиль, в котором утверждал, что на службе династии я перестал быть беспристрастным и ни во что не ставлю интересы простого народа. Я защищал свою честь. Ваши распри не имеют к этому никакого отношения.       — Вполне допускаю, — тут же нашёлся Рустем, и хотя я метнула на него злой взгляд, он нисколько не смутился. — Но как же удачно одно совпало с другим! Теперь никто не поверит лживым словам Хаяли. Слух об этом деле дошёл даже до падишаха: он был особенно доволен тем, что мерзавца покарала не сабля, не фалака, а острые и безжалостные слова, принадлежащие перу по-настоящему талантливого поэта!       Я пристально посмотрела на Рустема. Он иногда прибегал к этой противной, полной кривляний манере разговора, чтобы заставить собеседников утратить бдительность, а сам прислушивался к каждому их слову. Я знала эту уловку, но сегодня она казалась мне мерзкой и неуместной как никогда. Рустем быстрее всех осушил свой кубок вина, наверное, чтобы набраться уверенности, и теперь был необычайно словоохотлив. Мне становилось стыдно за мужа, но я не смела прервать его в присутствии Мустафы и Ташлыджалы — это было бы слишком унизительно. А Рустем тем временем продолжал разливаться соловьём:       — Признаться честно, я хотел сослать Хаяли в какую-нибудь глушь до конца жизни, чтобы остальным неповадно было пытаться валять в грязи имя великого визиря Османской империи. Но ещё лучше, что дело закончилось бескровно. Как известно, султан благоволит к людям искусства, и мы, покорные слуги, должны уважать его волю. А по мне так, надо собрать всех этих праздношатающихся «поэтов» и прочих «творцов» и заменить перья в их руках на мотыги. Это быстро научило бы их любить отечество не на словах, а на деле. Слишком много развелось этих никчёмный бездельников, претендующих на звание пророков…       — Рустем-паша, позволю себе напомнить, что один из этих «бездельников» сидит сейчас за вашим столом, — резко произнёс Мустафа, исподлобья глядя на визиря.       — Надеюсь, ты не принял эти слова на свой счёт, Яхья-бей? — снова осклабился Рустем. — Я подразумевал таких законченных паразитов, как Хаяли, который лишь кропает отвратительные стишки, потому что больше ни на что не годен. К тебе это не относится, ведь ты — уважаемый человек, приближённый шехзаде Мустафы, опытный воин. А поэзия, как я понимаю, всего лишь приятное увлечение. Я вовсе не так чёрств и несведущ в вопросах искусства, как о том судачат злые языки. Прими мою признательность и позволь причислить к кругу своих верных друзей!       Яхья медленно, будто с большим трудом, кивнул и сказал:       — Госпожа, паша, благодарю за оказанную мне честь и гостеприимство, однако не смею более отнимать драгоценное время, которое так приятно провести в семейном кругу. Шехзаде, с вашего разрешения я прогуляюсь вокруг дворца и подожду вас снаружи.       Мустафа, которому тоже опостылела болтовня Рустема, кивнул, после чего Ташлыджалы поклонился и вышел. Паша из знатока поэзии тут же превратился в глубокого государственного деятеля и начал деловито расспрашивать брата о делах в санджаке, не забыв приказать слугам налить ещё вина в наши бокалы. Я вздохнула с облегчением: мерзкая сцена наконец-то закончилась, но стыд продолжал жечь изнутри, и ужасно хотелось выйти.       — Что с тобой, Михримах? Тебя что-то беспокоит? — Мустафа, наконец, обратил внимание на моё состояние.       — Переживаю за Хюмашах, ей немного нездоровится, — сказала я первое, что пришло в голову.       — Почему вы не сообщили мне? — сразу насторожился Рустем.       — Хюмашах плохо спит и просыпается от кошмаров, но в её возрасте так бывает. Я уже говорила с лекаркой, поводов для волнения нет. Если позволите, я отлучусь ненадолго, загляну к ней.       С этими словами я встала из-за стола и вышла в коридор, поманив за собой Хатидже-хатун. Велев служанке стоять на страже и сразу же предупредить, если появятся шехзаде или паша, я на подкашивающихся от волнения ногах вышла из дворца и почти сразу заметила Яхью, который не успел отойти далеко. Он не ожидал, что окажется со мной наедине, поэтому просто молча склонил голову, как подобало в присутствии султанши. Я тоже не знала, как приступить к разговору, и начала с очевидного.       — Не принимай близко к сердцу слова Рустема-паши, он считает, что может позволить себе всё и со всеми.       Только договорив, я поняла, что фраза прозвучала слишком двусмысленно, в ней сквозили мои личные отношения с Рустемом. Но Яхья поднял глаза, и они светились добротой и пониманием.       — Не просите прощения, госпожа, тем более за вашего мужа. Я не достоин этого. Мне не следовало приходить и ставить вас в неловкое положение, но Рустем-паша, в странном порыве благодарности, был очень настойчив.       — Да, он привык во всём добиваться своего, — презрительно произнесла я. — Однако следует отнестись со снисхождением к его рассуждениям о творчестве: он не слишком разборчив в искусстве. Зато ты, как я слышала, стал знаменитым поэтом, даже принял участие в поэтической дуэли перед повелителем.       — На самом деле я довольно редко пишу стихи, всё время занимают военные и государственные дела. Если и пишу, то уже на другие темы… А вы, госпожа, по-прежнему увлекаетесь поэзией?       — Нет, во всяком случае, не так, как раньше, — ответила я и слегка покраснела.       «Зато я до сих пор храню тетрадь с твоими стихами», — хотелось добавить, но Ташлыджалы не должен был это знать. Кулон в виде солнца и луны, который когда-то преподнёс мне Яхья, давно исчез, но тетрадь с узорчатыми уголками была надёжно спрятана в моих покоях. Я нечасто к ней обращалась, но, достав её, погружалась в прежние мысли и мечты, вновь поддаваясь иллюзии, что счастье ещё возможно. В такие моменты я оставалась одна и водила пальцем по строкам, которые всё так же любила, независимо от истлевших чувств к их автору.       — Надо же, как время и обстоятельства меняют людей. Ты редко пишешь стихи, я их редко читаю, а ведь когда-то с них началось наше знакомство. «О, пери милая, жестоко «нет» не говори…» Помнишь?       — Разве можно забыть, госпожа, — ответил Яхья, и по тону голоса было ясно, что он улыбается.       Увидев Ташлыджалы в своём доме, я хотела быть с ним надменной, как с бывшим поклонником, холодной, как с Рустемом, презрительной, как с Бали-беем, и равнодушной, как со всеми остальными. Но почему-то не могла. Непонятное волнение заставляло меня прятать глаза, но, наконец, я набралась смелости и посмотрела на собеседника в упор. Я хотела рассмотреть его. Ташлыджалы мало изменился: в его осанке и движениях по-прежнему же чувствовалась военная выправка, но он слегка постарел и поседел. Глаза, всё ещё мечтательные, стали чуть грустными. Со мной он держался просто и естественно, как и в былые времена, правда, теперь его лицо не освещала внутренняя радость влюблённого, но оно было спокойным и добрым. И от этого мне стало как-то спокойнее, душевное смятение понемногу улеглось.       Невольно я задержала взгляд на губах Яхьи и вновь вспомнила наш первый и последний поцелуй. После расставания я корила себя за то, что позволила поцеловать себя человеку «недостойному», тому, что предпочёл долг любви, но после свадьбы с Рустемом тихо радовалась: это был единственный в моей жизни поцелуй, вызванный настоящими чувствами.       — Как сложилась твоя судьба, Ташлыджалы? Ты женился? — тихо спросила я.       — Да, — нехотя ответил он.       — Как давно?       — Примерно через полгода после того, как объявили о вашей свадьбе с Рустемом-пашой, госпожа. Странный был брак — по расчёту, по принуждению… и от безысходности. Но теперь я вдовец и один воспитываю сына.       Я не тешила себя мыслью, что останусь единственной женщиной, которую воспевал в своих стихах поэт, но от известия о том, что Ташлыджалы вступил в брак с другой, стало неприятно. Однако он не выглядел счастливым. Неужели все эти годы он сожалел о том решении, что когда-то принял в Мраморном павильоне?       Оторвав взгляд от лица Яхьи, я рассеянно посмотрела на сад, залитый молочным лунным светом. Ночь была ясной и холодной. Внезапный порыв ветра напомнил, что мы не одни. Можно было не сомневаться, что Рустем учинит ад на земле, если застанет меня наедине с другим мужчиной или хотя бы заподозрит в подобном. Я же вновь ощущала себя семнадцатилетней девчонкой, разыгрывавшей перед Яхьёй дерзкую служанку, писавшей ему письма по ночам, придумывавшей тысячи предлогов, чтобы хоть на минуту увидеться, ходившей к Ибрагиму-паше просить за него и чуть не восставшей против собственной матери — всё это словно пролетело перед глазами. Время поджимало, а мне хотелось сказать кое-что важное, но собраться с силами было трудно.       — Времена изменились, Яхья, а вместе с ними стали другими и люди, — из моего голоса исчезла сентиментальность, он вновь звучал уверенно и деловито. — Ты посвящён в дела шехзаде Мустафы и знаешь, что падишах уже не оказывает ему прежнего доверия. Над головой моего несчастного брата сгущаются чёрные тучи, и вот-вот разразится буря. Но он сам навлёк на себя гнев повелителя неосторожными действиями, гордыней и жаждой власти. Скажу тебе то, что знаю наверняка: Мустафа в опале, султан больше не простит ему ни одной ошибки. Даже малейшая оплошность может стать роковой. Если брат падёт в пропасть, та же участь ждёт и его приближённых. Не думай, что я до сих пор испытываю к тебе какие-то чувства, вовсе нет. Просто в память о… о том, что нас когда-то связывало, я хочу предупредить тебя о надвигающейся угрозе и сказать, чтобы ты обдумал своё положение и был готов ко всему. Есть силы, способные защитить тебя от гнева султана… Если понимаешь, о чём я.       — Уж не ваш ли супруг является этой спасительной силой? — помрачнел Ташлыджалы.       — Рустем-паша, конечно, не всемогущ, но его власти вполне хватит. Взвесь всё, Яхья. Судьба Мустафы уже предрешена, и произошло это не вчера и не сегодня, а много лет назад. Из лучших побуждений я предлагаю тебе исправить ту ошибку, тот неверный выбор, который ты когда-то совершил.       — Госпожа, годы прошли, но, видимо, я не изменился. Благодарю вас за заботу и желание уберечь меня от печального конца, чем бы оно ни было вызвано. Но неужели вы думаете, что ради спасения собственной шкуры я сделаю то, на что не пошёл даже ради любви к вам?       Его голос прозвучал печально и гордо одновременно, и я вновь почувствовала себя низко. Но ответить не успела: появилась взволнованная служанка.       — Миримах-султан, они встали из-за стола и вот-вот покинут зал! — громко прошептала она.       — Скорее, войдём внутрь с другой стороны! Никто не должен нас здесь увидеть! — вскрикнула я и бросила последний взгляд на неподвижную фигуру моего бывшего возлюбленного. — Прощай, Ташлыджалы. На этот раз навсегда.