Танец Дикого Ветра

«И последующая карта открыла свету не что иное, как «контроль». Ведь в человеческой природе заложено контролировать то, что он боится, верно? На первой карте был изображён сфинкс, который словно делил карту на две равные половинки, словно они были свет и тьма. Сфинкс стал заложником пирамиды, которая не пропускала в себя свет. Что же, он сам выбрал такую жизнь. Кулаки на изображении сжаты, словно он боится допустить хоть немного спонтанности. Что вполне понятно... Ведь это подскажет путь к уязвимости. И если хоть толика жизни коснётся контроля, он рухнет, как карточный домик. Таков закон жизни». Дни сплетаются в недели, месяца и года. Так обычно происходит, когда теряется счёт времени и хочется приблизить момент смерти как можно быстрее. Что до меня... Так я не хотела своей смерти раньше, чем сдохнет мучитель, сидящий в тронном зале и поигрывающий языками пламени на своих пальцах. Но это так прозаично, что вызывает усмешку. На руках Клауса должна играть далеко не благородная стихия огня, а кровожадная стихия войны и ненависти. Я с трудом села на кровати, стараясь вернуть себе способность чувствовать колебания ветерка в комнате, но тщетно. Маг огня приказал закрыть все окна и двери, чтобы не давать мне и глотка свободы, глотка моей родной стихии. Он хочет задушить меня, превратить в жалкую головешку, что тлеет в камине подле его ног? Ухмылка расцвела на моих губах, а я спустила босые ноги с кровати на деревянный пол. Мои ступни практически сразу же пронзила неприятная боль – ожоги от крепкой хватки Клауса. Кожа на ногах горела адским пламенем, сжигая моё желание подойти к окну. Но разве дикому ветру есть указ? Гулять средь каменистых вершин гор, укутываться в плотную, зелёную листву и, раскинув руки, птицей взмывать в небесную высь, играя с ветром наперегонки – вот моя жизнь, моя сила и моя страсть, которая даст мне силы. Выпрямившись, я ухватилась за тумбочку, стоявшую рядом с кроватью, и сделала пробный шаг. Мне казалось, что мне приходится заново учиться ходить, мышцы ослабли от долгого лежания на кровати. Перед глазами все плыло и искрилось, словно я попала в дом, охваченный огнём. Какая ирония, Кэролайн, ты в доме, который охвачен огнём. В метафоре, конечно. Но не долог тот час, когда огонь уничтожит замок. Ветер, попавший в плен огня... Я рассмеялась, срывая горло до кровавого привкуса во рту, до стальной жидкости, стекающей по чувствительной кожице гортани. Дикая и безумная, но в то же время такая спокойная ярость и ненависть охватили меня. Убить, уничтожить того, кто причинил мне боль. Показать ту дикость ветра, которую боятся моряки, когда небо начинает багроветь. От этой силы с корнями вырываются деревья и собирается торнадо, сносящее всё на своём пути. О, Клаус, ты же хотел, чтобы я назвала тебя любимым? Ты же это шептал мне на ухо, оставляя огненные следы на моей щеке, словно клеймо. Что ты мне выжег на коже? Огненный цветок? Языки пламени или своё имя? Без разницы. На душе моей ты только выжег ненависть и презрение. Знаешь, Клаус, ты же жалок. Я рассмеялась себе под нос, лукаво улыбаясь своей тени под ногами. Шаги давались мне с трудом, но всё-таки давались. Пусть немного, но скоро вновь смогу пуститься в быстрый бег по склонам и вершинам, залитым зеленью травы. Дверь в комнату тихонько отворилась, и мне в нос ударил запах ночи и ветра. Такой необычный, словно сильный и нежный одновременно, такой чарующий и опасный. — Как ты, Кэролайн? – мягкий голос Аисы чуть развеселил меня. Как я? После того, что надо мной надругались? — Зло, Аиса, зло, – тихо сказала я, не узнавая собственного голоса. – Знаешь, моя боль питает ненависть. Женщина подошла ближе ко мне и положила руки на мои обожженные плечи. Мягкие губы осторожно коснулись затылка. Аиса бережно обняла меня со спины и осторожно прижала к себе, обхватывая меня поперёк груди. Я глубоко вздохнула, и на короткий миг мне показалось, что лёгкие схватились огненным обручем. — Тихо, милая, тихо. – Воспевающая помогла мне добраться до окна и сесть на подоконник. Каменная плита приятно охлаждала ожоги на бёдрах, но в то же время болезненно давила на повреждённую кожу. — Клаус в бешенстве? – басисто спросила я, прижимаясь спиной к стеклу и ощущая резкие порывы ветра в тонкую стекляшку. Мой милый... — Да, он в бешенстве, – отозвалась брюнетка и улыбнулась мне. Теперь, в свете дневного солнца, я видела, что Аиса была потрясающей красоты, такой мягкой и чарующей, но в то же время дикой и непокорной. Взгляд тёмных глаз манил своей глубиной, в которой будто плясало ночное небо. Я улыбнулась, затянув песню, что так рвалась из груди: Ветер, мой брат одинокий, усталый, Головы тихо склонивши на скалы, Матери нашей поведаем вместе Скорбь о далекой ушедшей невесте. Аиса понимающе склонила голову, опираясь виском о каменную стену. В рассеянном и блуждающем взгляде читалась некая скорбь и понимание. Воспевающая, возможно, видела и нечто хуже, нежели я сейчас. Раздетая, сидящая на подоконнике, с алеющей, словно маги, ожогами на коже. Мой взгляд упал на отражение на стекле. Огненный цветок, что красовался на щеке, немного зарубцевался, но он даже подчёркивал кривой оскал на тонких губах: Тонки подруженек легкие станы, Неизлечимы, глубоки их раны,– Черным кладбищем в осенние ночи Бродим, мы ищем, мы смотрим ей в очи. — Он безумен, Кэролайн. - Воспевающая поправила тёмно-синий платок на плечах и чуть покачала головой. – Он всё грезит, что ты назовёшь его любимым, что будешь его женщиной. И душой, и телом. В голосе Аисы скользнули нотки насмешки. — Огонь ему в голову ударил. И, знаешь, я всегда займу твою сторону, сестра. Я с удивлением взглянула на женщину, на руке которой начал медленно расцветать синий лотос, усыпанный словно звездным небом. — Ты... Она понимающе кивнула и приложила палец к моим губам. — Только тихо, малышка. И с этими словами Воспевающая мягко поднесла лотос к моей груди. И меня на секунду охватила странная, мутная прохлада, пробирающаяся сквозь кожу к самому сердцу. Глаза мои закрылись сами, будто под тяжестью крепкого сна. И родное тепло старушечьей избы окутало меня. Тот самый запах трав и нежность солнечного утра... — Старуха? – хрипло просипела я, открыв глаза. Но Аисы не было рядом, лишь из коридора донеслось продолжение песни, что томилась в груди: Землю-праматерь попросим мы оба, Чтобы ее убаюкала в гробе, Были б легки ей тяжелые скалы, Ветер, мой брат одинокий, усталый. Я улыбнулась широкой улыбкой и устремила взгляд в окно, где ветер играл с перьевыми облаками: — Я назову тебя любимым... Мой любимый враг.