Начала

Колхозная йоркширская АУшка! Любителям серьезного, вдумчивого майстрейда предлагаю чапать дальше, потому как это МАХРОВЫЙ ПРЕМАХРОВЫЙ стеб! воруй-полоскай — тебе, как идейному вдохную, ну))) Утро в «Млечном пути» выдалось оглушающе громогласным. В прямом смысле! Гришка подскочил на кровати, заслышав переливчатые вопли петухов, что разрывали барабанные перепонки и выматерился. Сочно, со вкусом! На матрасе чернело выжженное пятно — опять заснул с цигаркой; стол был завален бутылями и банками с молоком — забыл убрать в подполье; облезлая тварь, что гордо именовалась СкотОм, развалилась прям на подушке. Скот, к слову сказать, был рыжим и полосатым, с большими яйцами, что внушительными гроздьями свисали промеж длинных худых лап, наглой мордой и розовым грязным носом. Этот нос был самым жутким кошмаром Григория Лестрейдовича. Попытки вычистить оный орган у животного приводили кота в состояние агрессивно-царапучее, и после него Гришка еще три дня ходил с глубокими алыми полосами на руках, позволяя любимой Мурке зализывать их шершавым розовым языком. — С-с-котина этакая! — прошипел Гришка и дал коту щелбан промеж ушей. Тот открыл один глаз, прошипел что-то явно матерно-кошачье и царственно развалился на спине, раскидывая лапы в стороны. — Тебя, зараза облезлая, еще и погладить надо? — возмущенно буркнул Гришка, но пузо животинке почесал. — Че эт сеня петухи-то разорались, не знашь? Кот фыркнул, открыл один глаз и цапнул Гришку за указательный палец. — Вот жеж! — отдергивая руку, ругнулся тот, сгреб за шкирку наглого кошака и вышвырнул в открытое оконце. А жара на улице стояла неимоверная. Солнце норовило спалить все живое к Ядрёной Фене, плавило гудрон, веселя ребят, что откусывали его и довольно жевали, бегая по округе и сверкая белозубыми улыбками. Гришка потянулся, крякнул и кинул взгляд на часы. — Ёптить! — теребя свои сизые лохмы, воскликнул мужик и быстро принялся менять портки. Работу никто не отменял, а петухи, видать, вчера крепко приложились своими гребнястыми бошками о забор, раз голосить начали только в двенадцать пополудни. Гришка опаздывал. Он жутко не любил быть опоздуном, а потому скакал на одной ноге, шкрябая щеку старым «жилетом» и умудряясь порезать самый кончик носа. К комоду он прискакал на левой ноге, стаскивая с правой пижамные бордовые труселя. С некоторым благоговейным трепетом Гришка вытянул из старого ящика белоснежные, правда мятые, портки, что доходили почти до колен и были самыми любимыми и удобными, майку — такую же белую и почти прозрачную от постоянного застирывания, и носки. Черные! Майка любовно разгладилась прям на крепком теле, труселя сели, как влитые, удобно свисая с задницы, а носки — черные — натянулись до середины икры и Гришка довольно хмыкнул — ну комплект же, чё… Штаны летом он не носил — жара жуткая, да и не удобно, когда промеж ног в самый ответственный момент все преет и почти вскипает. Но главной гордостью дояра Григория Лестрейдовича был все же Халат. Да-да, именно так — Халат, с большой буквы Хэ! Всегда белоснежный, пахнущий свежестью и покосной травой — он был практически произведением искусства с черными пластиковыми четырехдырочными пуговицами. В цвет носков, ага. Он выскочил из дома, под укоризненное мярганье СкотА и вскочил на видавший виды велик, что сиротливо стоял у забора. Скрипучий, с ярко-рыжей от ржавчины цепью, он был личным тренажером Гришки. На то, чтобы тягать железки в школьном зале, времени у него никогда не хватало, а так… Пока доколесишь до коровника — сто потов сойдет. Колхоз «Млечный путь» гремел на всю йоркширскую округу. Одного молока доили ежедневно столько, что жители столицы выпивать не успевали. Ни за утренним, ни за вечерним чаем. Сказывали, что сама королева употребляет исключительно «Млечное», потому что самое полезное оно, и натуральное. Да и председатель, поговаривали, самолично жирность продукции проверяет, и ежедневно предоставляет к завтраку собственные крынки и кувшины в королевские покои. Григорий Лестрейдович был главным дояром в «Млечном». Начинал с обычного пастуха, потом и до вымени добрался, ну, а уж годы спустя дослужился и до этой почетной должности. Бабы-доярки его любили и ласково величали — наш Главнюк! Был он смел, честен, добр и великодушен, коров своих любил безмерно, целовал их в теплые носы, наглаживал бока и читал им на ночь детективы старушки Агаты. Жил вот, правда, один. Давно уж. Нюрка — жонка бывшая, бросила его, не стерпев любви к молодняку телячьему, что принесла любимая буренка Мурка, и ушла к школьному физруку — крепышу Ефиму. Тот сперва рад был до жопы, да спустя пару лет нет-нет, да наведывался в доярню к Гришке, прося забрать Нюрку назад. Но тот был суров и непреклонен, утыкался в вымя Мурки и сосредоточенно доил, презрев все новомодные агрегаты, коих насчитывалось неимоверное количество. Всё председатель внедрял, называя это модным словом «оп-ти-ми-за-ция доильного цеха». Фимка хмурил брови, выпячивал губу и обиженно уходил, выпив предварительно все, что было надоено собственными гришкиными золотыми ручками. — Гришк, снова председатель преца! Анютка, молодая девчонка двадцати лет, лихо сверкнула крепкой ляжкой, обдала дояра ароматом молока и сена и добавила: — Ой, про него такое говорят, ой такоооое говоряяят… — Та пусть говорят, — отмахивался Гришка и чуть косил карим глазом на ворота коровника. ОН всегда появлялся в одно и то же время — в полдень. Шел медленно, перекатываясь с пятки на носок, засунув левую руку в карман, а правой покручивая именную кочергу, с которой не расставался. Что было написано на витой ручке этой стальной гэ-образной штуковины, никто не знал, но поговаривали, что это — дар самой Королевы. — Григорий… — голос председателя был тихий, властный. Лестрейдович млел от этих рокочущих ноток в голосе, нервно прикладывался к крынке с молоком и жадно пил, стараясь удержаться на подкашивающихся ногах. — Холмсыч, здоровенько бушь! Молочка парного? Вот только Мурёнку подоил. Гришка отчаянно краснел, утирая пот со лба, и улыбался, упершись руками в крепкие сбитые бока. Председатель сверкал своими глазищами, поскрипывал хромовыми начищенными сапогами и постукивал о бетонный пол кочергой. — Не откажусь, — облизывая в предвкушении губы, выдавал председатель и замирал позади Гришки. Близко-близко. Обдавая хвойным ароматом (шишками, чтоль, закусывает?)… Он чуть наклонялся вперед, утыкал свой выдающийся нос (а шнобелем природа Холмсыча наградила, чеуж) в шею дояра и втягивал запах. В такие моменты Гришка обмирал и обещал себе купить эти… как их там, бок-сё-ры, чтоб поменьше свободы было промеж ног. Стиснуть «дружка» поплотнее, дабы тот не позорил его, старшего дояра Гришку Лестрейдовича. Хвойный дух обволакивал, кончик председательского носа чуть елозил по загорелой потной шее, а в поле зрения вдруг появлялась витая ручка кочерги, стиснутая пальцами с розовыми коротко стриженными ногтями. Дояр вмиг отскакивал от председателя, что нахмуренно скашивал глаза, плотно сжимал губы и чуть алел щекой. Левой. — Анютка унесла в подпол. Щас крикну - принесет. Холодненькое… — бормотал он, спрятавшись за любимую пятнистую Муренку и отчаянно вожделея собственного председателя. — Не нужно Анютки, Григорий, — жестко припечатывал Холмсыч и быстро уходил, до побелевших костяшек стискивая в руке кочергу. Гришка оседал на пол и жаловался своей любимице на эту суку-любовь, что не дает ему и дня прожить спокойно без этой… Как её бишь? Е-рек-ции! Бабы в колхозе давно приговаривали Гришке, что председатель в него втюрился, а потому и таскается ежедневно в коровник. И молоко потому пьет, хотя сам страдает какой-то там непереносимостью лак-то-зы. Тыкали ему носом в холеного председателя, который выряжался ежедневно в новые штаны, что идеально ровно были заправлены в сапоги, цветастые шелковые рубахи да жилетки, что подчеркивали и без того стройную фигуру Холмсыча. — Та не-е-е, бабы, херня это все. Он вон Королеве молоко самолично возит, масло ей взбивает, а я… Накой ему я? — Ну, а че он тады к тебе таскается? Жарил бы себе Симошку, да и делов-то всех! — задорно голосили бабы. — А чего это Симошку-то? — вскидывался Гришка и обиженно опускал уголки губ, отчаянно стараясь не показать, как же он завидует трактористу председателя. — А я вот третьего дня видала, — выплевывая лузгу подсолнечника, поведала Люська-сепараторша, — как Симошка от него выскакивал, как стемнело. Штаны натягивал по дороге, ага. Я чё и узрела, что зад белый сверкнул в ночи, ну… — Да ладно! — обиженно возмутился Гришка и залпом опрокинул в себя крынку молока, — вот жеж… — Так ты дольше-то соси из своих крынок, он так, глядишь, и весь колхоз пере… Бабы радостно сигали в реку и плескались, хохоча на всю округу, а Гришка устало опирался о дубовый ствол и размышлял о сложностях любви. Он порой предавался этакой вот недоярской меланхолии и в такие моменты шибко жалел, что не пьет. А так бы долбанул стакашик самогонки и кааак бы пришел к председателю. Молоко бы принес! И… Дальше этого загадочного «и» Гришка не мечтал. Страшно было. Так вот в то самое утро, когда петухи, видно, нажрались БабСимкиной самогонки и проспали все на свете, Гришка скрипел на своем велосипеде и уже подгребал к коровнику, как увидал в тени председателя, что стоял, упираясь любимой кочергой в ствол дерева и что-то бормотал. Дояр аккуратно положил велик на землю и короткими перебежками приблизился к Холмсычу. — Войду и скажу! Припечатаю! Что, мол, вы, Григорий, делаете в вечерние часы досуга? Дояр пискнул и вжался в дубовый ствол, отчаянно моргая. — Григорий? — раздалось над самым ухом. — Отчего вы позволяете себе игнорировать распорядок рабочего дня? Вы… Председатель хмуро смотрел из-под клетчатой кепки и нервно дергал щекой. — Я — опоздун, Холмсыч, ну… Проспал я, — сдавленно пробурчал Гришка и зажмурился. Ой, чё будет! — И что же, простите, помешало вам предаваться ночью безмятежному сну? — Дык, всё лежал. Думал. — Об чем же были ваши думы, Григорий? Председатель навис над дояром и потянул воротничок своей алой шелковой рубахи. — Да о скотине всё переживаю. Маета одна на душе. Дояр вытянулся в струну и развел руки в стороны, подумывая о том, чтобы устроить ладони на боках Холмсыча, которые так и манили своею стройностью и выпуклостями. — И хаотично застегнутые пуговицы, очевидно, стали результатом вашей спешки? Лестрейдович только собрался ответить, как слова застряли в глотке, а глаза неистово распахнулись. Он почувствовал, как полы его халата расходятся в разные стороны и перестал дышать, сильно зажмуриваясь. Длинные тонкие пальцы весьма резво расстегнули пуговицы, что были в цвет носков дояра, столь же резво, правда чуть медленнее, завершили обряд застегивания в правильной последовательности и чуть дольше, чем позволяла субординация, руки задержались на груди, в которой неистово колошматилось о ребра сердце. — Сыпасибо! — желая слиться с дубовой корой, выпалил Гришка и все-таки посмотрел на председателя. — Молочка? Холмсыч неровно сглотнул слюну, облизал тонкие губы и приоткрыл рот. — Так я это… Мигом! — проскальзывая мимо, вскрикнул Гришка и опрометью бросился в коровник, надеясь, что его е-рек-ция останется незаметной. Молоко председатель выпил, губы отер батистовым платком с вышитой эмблемой колхоза и произнес: — Поскольку вы, Григорий, нарушили распорядок рабочего дня, я вынужден применить к вам взыскание административного характера. — Пороть что ли будете? — почесал макушку Гришка и закусил губу. — Дык я отработаю, ну… Сперва один глаз полыхнул чем-то демоническим, потом и второй загорелся. — Уверены, Григорий? — Холмсыч, да ладно тебе… Все Григорий, да Григорий… Дояр поглаживал Муренку, которая приковыляла с пастбища и сейчас косила лиловым глазом на председателя, недобро мыча. — Симона за вами, Григорий, пришлю к шести. Будьте готовы. — А мне че? Я и пешком дойду, или вон, на велике… Председатель вновь стукнул кочергой о землю, перехватил металлическую витую штуковину поудобнее и, чуть наклоняясь вперед, прошептал: — В шесть за вами заедет Симон. На тракторе. — Так мне, это, молочка-то прихватить? — крикнул вслед уходящему председателю Гришка. — Не стоит, Григорий, у меня непереносимость лактозы. Дояр нагло пялился на задницу председателя, расплывшись в довольной улыбке, и чуть не грохнулся носом об пол, когда любимая корова ощутимо боднула его в бок. На административное наказание Гришка принарядился. Одеколон, что ему когда-то давно покупала Нюрка пах жутко. Дояр скривился, пофыркал, но смело плеснул на свои свежевыбритые щеки. Зашшшшипало! — Эх, Холмсыч, бля буду, если не оценишь, ну! Симошка-тракторист смотрел хмуро, косил одним глазом и недовольно фыркал, на скорости растрясывая Гришку по всем самым разухабистым местам колхоза. — Че? — спросил дояр и прищурился. — Ниче… — бросил тракторист и с ходу въехал в огромную глубокую лужу. В хату к председателю Гришка ввалился всклокоченным и матерящимся. И воняющим свежеразмоченным навозом. Холмсыч сидел за столом и рассматривал сквозь очки собственный кончик носа. Уж че он там искал, Гришка не имел ни малейшего понятия, но весь вид председателя напоминал дояру переполненное коровье вымя — тронь и потечет. — Что? Симон! — Да ладно, Холмсыч, брось это. Я щас быстро в бочке вон отмоюсь, да и всех делов-то! — В бочке? Григорий, я вас не понимаю… Председатель скривился, зажал нос руками и зажмурил глаза. «Глаза чтоль от вони разъедает?» — подумал Гришка и сделал шаг назад, собираясь выйти на двор. — Нет-нет, Григорий, следуйте за мной. Председатель схватил кочергу, продолжая другой рукой зажимать нос и скрылся за дверью. «Кранты мне!» — довольно усмехнулся Гришка и резво кинулся за Холмсычем. Тот мелькал впереди, сверкая белоснежной рубахой, и что-то бурчал себе под нос. Гришка со всего размаху врезался в спину председателя и с ужасом посмотрел, как вонючая коричневая жижа впитывается в шелковую ткань. Холмсыч застыл на месте и медленно развернулся, поднял вверх кочергу, глубоко вдохнул, прикрывая глаза и резко бросил: — Воды в бане только на одного… До Гришки только что дошло, что его привели к небольшому свежеоструганному срубу. — Так ты иди, Холмсыч, я ж в кадке могу, мне-то чё? Гришка мялся на пороге, соскабливая с рубахи подсыхающую корку грязи. — Григорий, если вы не будете против, я бы мог… — Спинку потереть? Оба захлопнули рты, таращась друг на друга в темноте. — Эмм… — не нашелся председатель. — Дык я сам, мне же не много надо, разденусь догола, да пару ковшей на себя — всех делов-то, ну! Председатель уронил кочергу на пол, отчаянно моргая и безмолвно открывая и закрывая рот. — До-го-ла? — выдавил Холмсыч и схватился за грудь. Левую. Гришка пожал плечами, куснул пару раз губу и стыдливо потупил взор. — Ну дак, чеж в одежке-то мыться? Председатель застонал, запрокинув голову в ночное небо, и дернул дояра на себя. Прижал, притиснул, ощутил все впадинки и выпуклости, восторженно охнул и прижался своими губами к грязной щеке Гришки. — Ой, да что же ты делаешь, Холмсыч, — начал выворачиваться из крепких объятий дояр. — Что? — выдохнул ошарашенный председатель. Гришка схватил председателя за руку и потащил за собой в свежепахнущий сруб. Вода в кадке была едва теплой, но разве это кого-то волновало? Пара заноз все же попала в задницы и спины, но разве и это могло кого-то беспокоить, когда запах дегтярного ручной работы мыла перебивал всё остальное? Одежда кучками валялась у лестницы, что вела наверх. Ну, а там… — Ох тыж! Холмсыыыыч, — стонал Гришка, обхватывая председателя крепкими бедрами и сжимая в экстазе задницу. — Ох, Гри-го-риииий, — стонал в унисон тот и вдавливал дояра в колючее остро-пахнущее сено. — Что же ты деееееелаешь, — скулил Гришка и переворачивал председателя на спину, неистово шебурша языком в ухе любчика. — Звезды считаю, — резво подаваясь вперед и насаживая на себя дояра, рычал Холмсыч. — Та заебись ты в доску, — возопел, наконец, Гришка и упал на грудь председателя, выплескиваясь на его живот. Они лежали в обнимку в сене, время от времени почесываясь и отплевываясь, и смотрели на звезды, что счастливо заглядывали в круглое смотровое оконце на крыше сруба. — А че так долго? — покручивая завитушку на груди Холмсыча, спросил Гришка. — Григорий, формулируйте вопрос четче, — выдохнул председатель и закинул ногу на дояра. — Ну че таскался ко мне столько времени, а ниче не говорил. Вон даже бабы и то заметили… — Даже наши колхозные дамы заметили, Григорий, а ты… Холмсыч пробежался губами по скуле Гришки, присосался к шее и втянул того в долгий и сладкий поцелуй. — Ох… Слушай, а у тебя имя есть? — выдохнул дояр и распластался под любчиком. Тот как-то сразу напрягся, нахмурился и откинулся на спину, скрещивая руки на груди и сжимая в тонкую полоску губы. — Естественно у меня есть имя! — Буркнул он и перевернулся на живот, сдавленно охая от колючих травинок, что впивались в тело то тут, то там. Гришка погладил стройную спину, прошелся языком по шее и шепнул: — Скажешь? — Нет, это ни к чему! — припечатал Холмсыч и зарылся носом в скрещенные перед собой предплечья. Гришка целиком завалился на любчика и принялся потираться о председательскую задницу. — Ну скажиии, — тянул он томно, — я жеж могила, зуб даю — никому не сболтну! — Майкрофт… Доволен? — грубо спросил председатель и попробовал скинуть крепкое тело дояра со своей спины. — Ох! Май-крофт, — ошарашенно пробормотал Гришка и прикусил ухо Холмсычу, — а давай еще разок, а? Уж больно еротишно ты злишься, Май-крофт!