Беги. Драбблы

      Когда компания выпускает официальное заявление, что Сокджин уходит в армию, ни для кого это не становится сюрпризом. Все фанаты давно готовы, к тому что это когда-нибудь произойдет, так что всего пару недель ноют, что сцена только с шестерыми из них выглядит пусто и неправильно, но потом привыкают к перестановкам в хореографии и расширенным партиям вокал-лайна, а сами участники месяца через два перестают слишком часто упоминать старшего хёна и на эту же тему шутить; даже Чонгук, тяжело переживающий разлуку со своим парнем, позже перестает ходить как в воду опущенный, хотя улыбается все равно меньше, чем раньше.       Они выходят в Ви-апп в одном из номеров японского отеля; Юнги то ли шутит, то ли серьезно говорит, что ему тоже скоро уходить служить; Сокджин призван уже год или около того, — никто, включая Чонгука, уже не считает — ему обещали на неделе увольнение, и макнэ радостно сообщает об этом фанатам — комментарии быстро наполняются выражениями любви к их паре: привычные вещи с тех пор, как они открылись. Хосок, по привычке обращающий больше внимания на реакцию фанатов, чем на то, что говорить и делать, первый замечает неладное. Их телефоны начинают звонить почти одновременно, а Седжин залетает в номер секундой позже. Они слушают менеджера с бледными лицами, а Чонгук оседает на пол и закрывает лицо руками.       Кто отдал приказ отправить в горячую точку практически новобранцев, так и не выяснили. Выяснить вообще ничего не смогли: выжившие офицер и рядовой еще не пришли в сознание оба, а больше, как оказалось, никто ничего не знал. СМИ мусолили эту тему еще долго, шквал постов в социальных сетях не утихал и того больше. Чонгук в Твиттер не заходил уже давно: видеть все эти сочувствующие, не способные ничего исправить, речи, ему не хотелось совсем. Весь график был отменен, а деятельность группы прерывалась на неопределенный срок: «пока Джину не станет лучше», как им объяснили, но Чон знал, что до тех пор, пока он не умрет. Потому что лучше ни Сокджину, ни тому офицеру не становилось, и в то, что кто-то из них поправится, не верил никто. И Чонгук тоже.       Они возобновляют деятельность спустя два месяца: Джин, все-таки пришедший в себя, все еще не ходит, передвигается в коляске, но ему становится лучше. Гуки гуляет с ним каждый день по территории больницы, пока ему не приходится собирать вещи, чтобы завершить их прерванный тур, и за это время Сокджин ни разу не проявляет к нему заботы и ни разу не улыбается искренне. Только кривит губы в подобии улыбки и отводит глаза. Чонгук понимает, что тот изменился, как меняются все, побывавшие в месте боевых действий; все, кто терял товарищей один за другим; все, кому приходилось убивать людей; все, кто просыпался однажды на белоснежных простынях, не чувствуя ничего от количества обезболивающих; все, кто не хотел смотреться в зеркало, чтобы не видеть того несмываемого отпечатка, что оставила на их лицах война.       Сокджин плачет лишь однажды, когда врач разрешает подняться с койки и принять человеческий душ. В ванной висит зеркало, и Чонгук очень хотел бы сначала снять его, а потом нести туда старшего, но понимает, что вечно избегать этого нельзя, так что он помогает Киму сесть на постели, а затем берет его руки в свои.       — Ты же знаешь, что я люблю тебя? Мы все, мы все тебя любим, ты же знаешь? — Сокджин хмурится непонимающе, а Гук целует его осторожно в правый уголок губ, почти невесомо. А может это просто Джин не может ничего чувствовать.       Они осторожно добираются до ванной комнаты, а затем Сокджин поднимает взгляд с напольной плитки и смотрит прямо в зеркало над раковиной. Сокджин смотрит на свое отражение пустым взглядом, и по его лицу текут слезы. Он тянет руку, чтобы коснуться обезображенной кожи на левой щеке, но прежде, чем он успевает это сделать, его выворачивает на кафельный пол.       Сокджин говорит ему только, что пишет песню, и больше ничего не говорит. Ее готовый вариант слушают Юнги, Намджун и Бан Шихёк; позже Ким дает послушать Донхёку и Хёсану, последние, вроде, помогают с аранжировкой и записью, но, насколько Чонгук знает, в текст никто, кроме Джина, поправки не вносил.       Сокджин собирает их вместе в зале для практики и сначала долго извиняется и говорит, что время, проведенное им как часть Бантан, было лучшим в его жизни, и никто, кроме опустивших головы Намджуна с Юнги, сначала не понимают, к чему эти красивые слова, пока Джин не говорит, что он принял решение не продлевать контракт и что написанная им песня — прощальная — выйдет одновременно с официальным заявлением об его уходе из группы. Чонгук пялится в одну точку, пока не слышит первые аккорды — сокджинова последняя песня — и слезы наворачиваются, как только на весь зал начинает звучать надрывный, севший от долгого перерыва, но все еще чистый и красивый голос старшего. Сокджин поет о том, что никогда не думал, что ему придется по-настоящему воевать; о том, что он больше никогда не сможет жить как прежде, после того как убивал людей и терял товарищей; о том, что все они, служившие почти год, оказались расходным материалом, живым щитом для настоящих солдат, что их хваленая родина предала их. Сокджин не смотрит на Чонгука, когда его голос поет о том, что его больше не трогают слезы и слова любви от тех, кого он раньше любил, и что он никогда больше не сможет с чистым сердцем обнять тех, кого обнимал и целовать того, кого целовал, и Чонгуку думается, что романтичней признания в любви через песню, только сообщение о расставании через нее же.       В любом случае, красиво заканчивать что-либо, Сокджин всегда умел лучше их всех.