Беги. Драбблы

      Чонгук не чует подвоха, когда Сокджин вдруг покупает двоих малюсеньких летяг. Они не могут держать в квартире собак, но все соскучились по своим питомцам, и желание Джина все бурно одобряют. Хосок заказывает им клетку, Чимин находит на том же сайте милый гамак, Тэхён закидывает общий чат какими-то ссылками, по которым никто не переходит, и все радуются новым жильцам (даже Юнги, который pretend to be cold со всеми существами, кроме Холли). Чонгук не чувствует подвоха, потому что он все равно навсегда останется у хёна на первом месте, а это всего лишь крохотные сахарные летяги (нет, ему нисколько не обидно, что никто не назвал cookie каких-нибудь милых животинок, чтобы Сокджин мог их купить).       В первый день от маленьких комочков не отходят почти все, разве только Юнги продолжает разыгрывать крайнюю незаинтересованность. Джин малышей никому не дает даже подержать, все время твердит об ответственности, что они совсем маленькие, и почти истерично просматривает сделанные заранее полезные закладки. Он очень похож на курицу-наседку, когда вот так трясется над Оденом и Омуком, и не разрешает в их сторону даже дышать, даже Чонгуку. Младший немного расстраивается, потому что ровно до этого момента Джин позволял ему почти все, и тут вдруг такая мелочь…       Чонгуку очень хочется сделать какую-нибудь гадость, типа открыть клетку и дать пушистым комкам затеряться где-нибудь в квартире, но на столь невинных созданий не поднимается даже чонгукова рука карателя всех и всего, что позволяет себе занять в мыслях Сокджин-хёна места больше, чем Чонгук. Макнэ отгоняет ужасные мысли всеми силами, но Джин не приходит вечером пожелать ему спокойной ночи, и Чонгук объявляет мохнатым комкам холодную войну.       — Нельзя быть таким милым, — раньше всегда говорил хён Чонгуку, а теперь воркует так же над Омуком (или Оденом, Гук их не различает) и на младшего внимание обращает раза в три меньше. Чонгуку больно от того, как легко его оказалось заменить.       Последняя капля терпения истекает, когда Чимин, растянув хитрую лыбу на все лицо, называет Джина «аппой». Сокджин омукдену не папа, но улыбается и смеется, а другие быстро подхватывают. Чонгук прошлой ночью спал на своей кровати впервые за много месяцев, и Джин даже не спросил почему и не заметил, как между ними медленно натягивается нить напряжения. «Ты же понимаешь, что уже давно не маленький, и Джин-хён не всегда будет носиться с тобой, да?», говорит ему Хосок, но Чонгук не понимает. Не всегда будет с ним носиться? Вообще-то, носится уже шесть лет, почему бы еще шесть не поноситься?       Вечером, обиженный на Джина, Хосока и весь мир, маленький Чонгук заползает к хёну в кровать, и тот привычно сдвигается к другому краю, чтобы дать младшему лечь. У них в квартире сегодня холодновато, а Чонгук шлепал по полу босыми ногами, и Джин вздрагивает, когда ледяные ступни прижимаются к его голым бедрам.       — Опять без тапок? — сонно бормочет хён, как обычно кладя ладонь на тонкую талию младшего и притягивая к себе. Чонгук не удостаивает его ответа и утыкается лбом в широкую грудь. Сейчас за полночь, все спят, а Юнги корпит в студии над новым альбомом, и Чонгук только в большой белой футболке, уже заношенной, посеревшей, растянутой и кое-где даже немного дырявой, и боксерах. Он запускает ладошки под пижамную рубашку Джина, якобы погреть, и тот на пару секунд съеживается от холода, а потом притягивает еще ближе к себе и спускает ладонь на чужое бедро.       — Папочка, — скулит Чонгук, потому что он так по этому скучал, так скучал по Сокджину, что ему не помешают сейчас даже шебуршащиеся в своей клетке летяги. И чего бы там противный Чимин не выдумал, Сокджин этим кускам мяса не папа.