Ложь

И ей бы бросить это все, разрушить стены, вынести двери к чертям, выбросить мяч и сбежать, туда, вперед, на улицу, к свежему воздуху и правде. Чтобы сделать глубокий вдох, закрыть глаза, и перестать наконец лгать, хотя бы самой себе. Прекратить делать вид, что нормально, что простила и забыла, что больше не сердится и что не обидно вовсе. Не правда ведь. Вот совсем, от слова "никак". Потому что такие, как она, не прощают и не забывают. Не могут по природе своей. Увы. Такие, как она, бьют наотмашь до содраных костяшек и кровавого месива вместо врага, до костей перемолотых в труху и диких криков, когда все о чем просят - это милосердие, избавление от мучений. Вот так вот, без прикрас, утешающих слов и другой хрени, которая ежедневно выносит ей мозг благодаря Хинате и Суге. Потому что, черт, с пониманием и сочувствием аккуратнее надо быть ну. Перебарщиваете, девчонки, правда. Игра свеч не стоит. И Кагеяма это знает, молчит и смотрит в сторону. Тошно от них, как от самой себя, тошно. Старается держать себя в руках и не сорваться, не закричать, не сбежать отсюда или не начистить их ублюдочные, хмурые морды. Бесят, придурки. До одури, до клокочущий ярости, до горьких слез. Потому что были они, были когда-то вода-не-разлей, судьба-не-разбей, но случилось ведь что-то страшное и ужасное, раз теперь по разные стороны сетки и друг друга не узнают почти. Но разве можно вспомнить это сейчас, когда в памяти только полгода от целой жизни осталось, и те, лишь отсчет, обратный естественно, от "мы в тебя верим" до "увы, Королевам слово не давали". И ей бы разозлиться, уйти и не возвращаться, лелея свою потерю, свое горе, чтобы потом подать им лучшее холодное блюдо - месть собственного приготовления. Но держат, как цепи, остаточные воспоминания детского смеха, разделенного на троих. И это хорошо, это лучше, чем вспоминать о чувстве вины, терзающем сердце под рёбрами, тоже, кстати, разделеном на троих, правда, ей в большей степени, но все же. Боль никуда не уходит, только растет, когда Киндаичи, усмехаясь, приветствует её. По ушам бьет-режет, обидное, ядовитое "Королева" и она почти готова сорваться, почти готова наброситься на него и убить, уничтожить, стереть в порошок, лишь бы он прекратил усмехаться так, будто не было всех этих лет бок о бок, будто не росли они вместе, как лучшие друзья, как почти семья, будто приснилось ей это все и сейчас они друг другу незнакомые, чужие люди. Хотя, наверно, для него все так и есть теперь, никогда не отличался он человеколюбием. Боль топит Кагеяму, затапливает, и не будь рядом с ней Хината - маленькое, теплое солнышко, не удержалась бы, разрыдалась навзрыд, так как хочется и как нужно. Слова Куними нейтрально-вежливые, холодные, от них внутри все замирает, леденеет. Бросить бы в него его же словам, но что-то за грудиной против, сжимается, просит тихо, отчаянно: "Не надо, пожалуйста." Тобио слушается, отступает, сжимает кулаки и молит мысленно тех, кого любит так долго и отчаянно, о прощении. Они её не слышат. Уже нет. Но Шое, кажется, понимает и говорит: "Мы вас сделаем." Тянет ее дальше, в раздевалку, не заботясь о недоумевающих противниках. Новая команда дружно делает вид, что глаза у нее вовсе не слезятся, и Кагеяма благодарна, правда, но "спасибо" застревает в горле комом. Она не умеет благодарить. Разучилась непонятно когда и зачем. Но Кагеяма обещает, себе, а не им, что выложится на полную ради победы Карасуно. Позже в коридоре она с горечью на языке желает Акире и Ютаро удачи. На душе становится легче. Жаль, что не на сердце.