Зомби на ужин

Лоуэлл держит в ладонях ледяные руки Лив и не хочет отпускать. Тонкие пальцы с аккуратным бледно-розовым маникюром, белоснежная кожа — словно мостик, хрупкий и невесомый. Ступишь дальше — и настороженность уступит место страху: Лив все не верит, что есть будущее у жизни после смерти. Поэтому Лоуэлл переплетает свои пальцы с ее и не торопит с продолжением, дает время привыкнуть, в то время как сам почти сходит с ума от желания быть рядом — прикоснуться губами, почувствовать дыхание на своей коже, прикусить мочку уха и проложить невесомыми поцелуями дорожку вниз, к ключице, где скрывается такая притягательная голубая вена… Лоуэлл закрывает глаза и продолжает улыбаться, слушая, как Лив рассказывает о своей работе. Он давно не был ни с кем так откровенен, давно так отчаянно не рвался стать ближе. Он смотрит на Лив, наклонив голову, и скользит взглядом по ее выразительному лицу: большим глазам, длинным ресницам, пухлым губам. Она похожа на девчонку из соседнего дома, которую не замечаешь ровно до того момента, как становится поздно — один взгляд, одно слово, и ты пропал. У зомби не колотится сердце, не потеют ладони, да и ноги едва ли подкашиваются, но Лоуэлл уверен, что, останься он человеком, сейчас бы чувствовал себя как робеющий подросток, мнущийся перед дверью самой красивой девочки в классе. На секунду Лоуэлл задумывается — а как звали самую красивую девочку тогда, десять-двенадцать лет назад? То ли Мелани, то ли Ноа… Сейчас уже не важно. Образ стерся, и на пьедестал возведен другой — изумительной красоты точеный облик девушки со скальпелем. Лоуэлл уверен, что это ему нравится больше всего. Что-то вроде единения противоположностей: белое-черное, пацифист и убийца, вегетарианец и людоед. Все смешалось, когда они перешли грань жизни после смерти, и сейчас облик Лив — напоминание о том, кем они стали. Хрупкая красота, вооруженная и бесстрашная. Лоуэлл не мог бы пройти мимо, даже если бы захотел. Он хочет посвятить ей песню — одну, пять, а может десять или двадцать. О любви, о смерти, о принятии себя и своей новой роли. Лив садится рядом и замолкает — ждет ответа. «Конечно», — отвечает Лоуэлл, хотя не уверен, спрашивала ли она о том, пойдут ли они ужинать, стоит ли купить новые туфли или как насчет поездки на ферму к ламам. «То есть ты считаешь, что, конечно, мы сможем быть вместе несмотря на то, что мы оба зомби», — переспрашивает Лив почему-то удивленно, хотя Лоуэлл искренне рад, что с ответом попал в самую точку. «Конечно, а почему нет?». Лив замолкает и смотрит в окно, отвернувшись. Темная ночь, и отражение подобно зеркалу — на стекле видна освещенная комната, где на диване сидят, держась за руки, двое. Лоуэлл подвигается ближе и свободной рукой обнимает Лив, притягивая ее к себе. Она пересаживается к нему на колени — совсем невинно, спустив ноги с одной стороны, и кладет голову на плечо. — Когда-нибудь настанет пора просыпаться. Я не верю, что ты не сон, и что у нас действительно может что-то получится. — Но, может, ты дашь мне хотя бы шанс? — Этот шанс может дорого обойтись нам обоим. Разочарование, разлука, «все мужики — козлы, а бабы — стервы», — Лив фыркает, и Лоуэлл гладит ее по спине, мягко улыбаясь. — Я готов рискнуть. Я готов ждать. Мы зомби, и впереди вечность. — В том-то и дело, что я не лучший компаньон для долгих дорог и дальних странствий. — Ты мой маяк, — Лоуэлл целует ее в висок, — и без тебя я разобьюсь о рифы и пойду ко дну. Там дальше может быть еще рифма на «тебя одну», но, по-моему, будет пошловато. Придумаем вместе? Лив прячет лицо у него на груди и глубоко вдыхает аромат его туалетной воды, которым пропахла рубашка. Что-то древесное, — и ассоциативный ряд тут же замыкается на словах «надежный», «потенциальный» и «цветущий». Перед внутренним взором возникает залитый солнечным светом лес, тянущиеся к небу ветви больших дубов, по которым скачут белки. Что-то явно диснеевское, а оттого возвращающее в детство, где было место сказке и вере в прекрасных принцев. Лив улыбается и смешно морщит нос. — У нас получится прекрасный тандем.