Зомби на ужин

«Неужели он это сделал?» Блейн, похлопав себя по карманам, с недоверием открывает шкаф. Шкаф того, «чужого» Блейна, мерзавца с мрачным прошлым и сомнительным будущим. Одежда сшита на заказ, но даже ее запах — словно носил незнакомец. Впрочем, это правда, — Блейн, этот застрявший в тревожном «сегодня» Блейн, не знает того, кем он был и кем, возможно, снова станет. Брезгливо и нерешительно он опускает пальцы в карман дорогой кожаной куртки, висящей с краю. Так и есть — заветная сложенная вчетверо бумажка лежит там, ждет своего часа. — Пейтон, — Блейн говорит глухо, подбирая слова, — я, кажется, начинаю вспоминать. На том конце слышен глубокий тревожный вдох. Пейтон может ничего не говорить, все понятно без слов. Блейн слышит, как она прикрывает ладонью трубку и что-то говорит находящимся рядом. Лив? Вероятно, Лив. — Блейн, я скоро буду, — торопливо произносит, нажимая отбой. Блейн сжимает между пальцев скрученную бумажку, привет из прошлой жизни. Как скоро все закончится?.. Как это произойдет? В одно мгновение — достаточно моргнуть, и он увидит в зеркале ехидную улыбку, которую отныне всегда будет считать своей? Или это будет мучительный процесс, и внутренности будет скручивать в огне безумия? Блейн вглядывается в свое отражение на мокром окне — сквозь кожу просвечивают уличные фонари. Ветер колышет верхушки деревьев. Дом, этот второй этаж над похоронным бюро, кажется вдруг слишком большим — как лабиринт, где боишься заблудиться и столкнуться со своими самыми страшными ночными кошмарами. Блейн подходит к бару и наливает в пузатый бокал коньяк. Янтарная жидкость притягивает, словно солнечная дорожка на спокойных волнах. Сделав несколько легких пасов и полюбовавшись игрой света на темно-золотых водах, Блейн залпом выпивает алкоголь, ощущая тепло, опускающееся вниз по пищеводу. Ему все еще тепло. Значит, он все еще человек. Я жду того дня, Когда ты уйдешь. Он ставит стакан на стойку, садится на диван и, запрокинув голову, громко смеется. Все это бред, которому место в дешевых мелодрамах. Заветная скрученная бумажка прожигает карман его рубашки. Она первый призрак прошлого, и не нужно обманывать себя, что остальные не придут. Не настигнут его, вцепившись в горло, требуя лгать, изворачиваться, проклинать и обещать смертную кару. Не сведут с ума, рисуя такие соблазнительные картины довольства и разврата. Не овладеют его телом — его руками, несущими смерть, и его ногами, умеющими бить, не оставляя следов. Блейн хватается за голову: первые оправдания, первые «я не виновен» уже готовы сорваться с языка. О нет, это не должно случиться. Он виновен, пусть и не помнит ни черта из того, в чем его обвиняют. Но он должен быть ответственным. Он должен понести наказание. Я всегда помнил твои предупреждения — О той цене, что надлежит заплатить. Ждать. Самое жестокое и несправедливое во всем — это ожидание. Ожидание смерти, ожидание перерождения, ожидание приговора. Блейн подходит к зеркалу и застегивает верхнюю пуговицу черной рубашки. «Белый шарфик, и я похож на пастора. Глупая шутка», — он хмыкает и вытаскивает пуговицу из петли. Свою голову только так, увы, не спасти. Блейн прислушивается к своему телу — кажется, нет ни огненных всполохов, ни бурления крови. Хотя кто знает, как это должно быть?.. Он ведь первая подопытная крыска, на которой гений Чакрабарти ставит свои опыты. На старом проигрывателе стоит пластинка, которую Блейн слушает последнее время слишком часто. «И я думаю, что буду любить тебя еще долгое, долгое время», — он ставит иглу на дорожку и нажимает кнопку. Нежная скрипка и первые аккорды, печальный, но отрешенный голос Линды Ронштадт наполняют комнату. Именно так: нежно и отрешенно, как и он сам, песня кружит по залу, замирая под потолками и повисая в пролете лестницы. Я буду жить памятью о той любви, Которой никогда не было. Когда Пейтон, наконец, звонит в дверь, Блейн открывает, не глядя. Им достаточно взгляда — полного боли и ожидания, тревоги и чистой как утренняя роса любви. На рубашке не застегнута не только первая пуговица, но добрая половина. Блейн подает Пейтон руку и, когда девушка захлопывает за собой дверь, он вовлекает ее в вальс. Уверенное движение, прямой взгляд — это лучше, чем сидеть у постели и отсчитывать секунды. Когда черты заострятся. Когда в зрачках фейерверком вспыхнет ненависть ко всему живому. Когда появится желание причинять боль. Блейн не хочет заставлять Пейтон проходить через все это, и из последних сил он держится, пытаясь сохранять привычную невозмутимость. — Блейн, — Пейтон первой прерывает молчание, сжимая в ладони ткань его рубашки и мягкое плечо, — это конец? — Жизнь полна падений. Кого в этом винить? — вместо ответа Блейн подпевает голосу со старой пластинки, цепляясь взглядом за дрожащие ресницы Пейтон и вьющуюся прядь у ее лица. — Кажется, я буду скучать по тебе еще долгое, долгое время. — Что ты вспомнил? — шепчет Пейтон сквозь слезы, которые труднее сдерживать с каждым мгновением, с каждым новым па этого бесконечного вальса обреченных на разлуку. Блейн вздрагивает, словно от удара хлыстом, и останавливается, отпуская руку и талию Пейтон. «Да, я вспомнил», — он лезет в карман за той самой свернутой бумажкой и мнет ее пальцами, не решаясь показать. Ничего другого, только это странное напоминание о прошлой жизни. Не за горами и другие. Наконец, решившись, он вытаскивает бумажку и на своей ладони, как главный приз, подает Пейтон. Ожидая, пока та прочтет, Блейн смотрит в окно — ночной Сиэтл кажется слишком тихим и спокойным, словно нет ничего, кроме этой комнаты, отрезанной от всего мира темнотой и дождем. — Это мой номер телефона, — тихо говорит Пейтон. Она поднимает на Блейна заплаканное лицо. — Я не понимаю, почему… — Я… Он, тот Блейн… Он носил его в нагрудном кармане изнутри. Единственная вещь, которой он дорожил. Видишь, какая помятая. — Блейн касается бумажки, как драгоценности. Плотная поверхность действительно стала мягкой, подобной ткани. Кажется, потяни — и порвется без шума. Блейн кладет записку в ладонь Пейтон, заставляя сжать в кулак. — Обещай мне, что когда я уйду, ты напишешь ему свой телефон еще раз. — Боже, Блейн, — Пейтон свободной рукой стирает слезы, — я не понимаю, о чем ты… — Первое, что я вспомнил, - это ты. Ваша первая встреча. Ваша первая ночь. Единственное, что роднит меня и того, другого меня, — это любовь к тебе. Я чувствую, что уже в ближайшие часы моя память превратится в решето, и чужие мысли заполнят пустоту. — Блейн привлекает Пейтон ближе и прикасается губами к ее лбу. — Но я уйду счастливым, зная, что тот, другой я, не причинит тебе вреда. Что мы оба — я и он — мы любим одну и ту же женщину. Удивительно странно делить ее между двумя своими "я". — Останься, — просит Пейтон еле слышно. — Полагаю, у нас еще есть пара часов, пока карета не превратилась в тыкву. Думаю, их нужно провести с пользой, — он печально подмигивает, и вместо ответа Пейтон приподнимается на носках туфель и вовлекает его в поцелуй. «И я буду любить тебя еще долгое, долгое время», — признается Линда Ронштадт уже пустой комнате.