Мгла

Все оставшееся время до прихода Насти я сидела на этой ступеньке, периодически меня начинало трясти. Ожидание закончилось, когда внизу зацокали каблуки, и по лестнице вверх легко взбежала Настя. — Почему ты сидишь на холодном камне в тонюсеньком спортивном костюме и тапочках? — негодующе спросила она. — Простудишься! — Я туда переодеваться не пойду, — сказала я, глядя на дверь квартиры, когда-то принадлежавшей моей семье. Чья она была теперь, я сказать затруднялась. — Неужели там и правда труп? — Нет, — покачала головой я. — Там мой живой отчим, который полчаса назад пытался меня изнасиловать. — Опа, — только и сказала Настя. — Ты как? — Нормально, — это была одна из самых глупых вещей, которые я когда-либо говорила. Впрочем, Настя тоже нашла, что спросить... — А мать как отреагировала? — спросила Кольчукова. — Ее сейчас нет дома. — Ясно, что ничего не ясно... Что нашло на твоего отчима? Или он и раньше себя так вел? — Раньше у меня его не было, — вздохнула я. — Мама с папой разошлись, пока я отсутствовала... — Звезде-ец, — протянула Настя. — Ладно, пошли. — Куда? — Заберем твои вещи и напугаем этого ублюдка. Поживешь пока у меня. — Но... — замялась я. — Что? — А твои родители не будут против, если ты приведешь меня к себе домой? И вообще... Настя как-то странно усмехнулась. — Начнем с того, что я живу одна. И закончим тем, что мнение родственников — вещь, которой можно и нужно пренебречь. Пусть только посмеют что-нибудь вякнуть! — Я, конечно, не знаю, что у вас там произошло... — аккуратно начала я. — Но все же родные люди и семья — это очень важно... И ты как-то странно к ним относишься. — Да, ты не знаешь, — кивнула Настя. — А я не могу рассказать. Но, поверь, они поступили со мной мерзко, и потому я с ними буду обращаться так же. Она решительно подошла к двери квартиры и потянула за ручку. — Собери шмотки, а я пообщаюсь с животным. Я вошла в свою (да нет, уже не мою) комнату, внутренне опасаясь увидеть там Костю, но его там не оказалось. Со стороны кухни послышался торжествующий возглас Насти, ознаменовавший находку отчима. Я не стала вслушиваться, что она с ним делала. Переоделась, покидала вещи в чемодан, уменьшила его и вышла на лестничную площадку. Кольчукова последовала за мной с минутным отставанием. — У него теперь галюники, — сказала она. — Не знаю, что ему глючится, но, судя по воплям, что-то ужасное. Я безразлично кивнула, чувствуя себя усталой и до тошноты накушавшейся семейной жизни. — Мне бы с мамой попрощаться... — запоздало вспомнила я, когда мы вышли во двор. — Позвонишь ей потом, устроит? — предложила Настя. В принципе, да. Если учесть, что она даже не поинтересовалась, где я пропадала полгода, а лишь осведомилась, не могу ли я туда вернуться... На улице было пасмурно, деревья уже уронили все свои листья — ноябрь, как-никак, и вся эта серая панорама ввергала меня в депрессию. У меня больше нет дома. Мне некуда возвращаться. У меня вообще ничего нет, я сама — рабыня, собственность Насти... Даже если освобожусь — что изменится? Мама мне теперь словно чужой человек... а отцу я и позвонить боюсь… К Насте мы поехали на машине, на которой Кольчукова, собственно, сюда и добралась. Я не разбираюсь в марках, но вид у авто был недешевый. Водителем оказался мужчина с каким-то блеклым, незапоминающимся лицом, лишь безмолвно кивнувший в ответ на Настино: — Вези обратно. Привез он нас в обыкновенный дворик, не сильно отличающийся от того, из которого мы уезжали. — Свободен, — бросила водителю Кольчукова, выбравшись из автомобиля вслед за мной. Дом, в котором жила Настя, был кирпичной пятиэтажкой. Входные двери отпугивали посторонних домофоном. Наверное, поэтому в подъезде было достаточно опрятно. — Тут живут одни старики, курить и бухать на ступеньках некому, — угадав ход моих мыслей, сказала Настя. — В соседнем подъезде вечный гадюшник, потому что много молодежи, а мне в этом плане повезло. Настина квартира располагалась на втором этаже и была двухкомнатной. — Ты сама захотела жить одна? — спросила я, разуваясь в прихожей. — Да. Кроме меня этого никто не хотел, — Кольчукова произнесла это так мрачно, что я пожалела о своем любопытстве. Настино жилище показалось мне в целом мрачным и неуютным — возможно, в этом были виноваты черные потолки. Зачем их так красить? Я задала этот вопрос Кольчуковой. — Да вот, захотелось когда-то, — вздохнула та. — Купила краску, валик — и вперед. Пришлось потом диван новый покупать — старый был весь в этой чертовой краске. Но самое обидное не это, а то, что результат мне не нравится. Тут и раньше было не очень-то уютно, а после моих усилий по ремонту стало вообще хреново. Но повторять эпопею с покраской я не хочу — столько мороки... — Может, стоит нанять кого-нибудь? — предложила я. — Может... — равнодушно откликнулась Настя. — Я, кажется, уже привыкла. Но если хочешь — найму. — Да ладно, не надо... — Ну, смотри сама. Кольчукова спала в комнате побольше, мне же выделила немного меньшую, но зато с балконом. — В принципе, шкафы тут пустые, — сказала Настя. — Книги в одном разве что. Так что располагайся. Позже, когда мы устроились пить чай на кухне, Кольчукова спросила: — Хочешь поехать к Стелле на пару дней? Я как раз звонила, чтобы узнать, но как-то не получилось. Она живет в каком-то древнем замке, так что это может быть интересно. — А ты едешь? Настя развела руками: — Только с тобой. Так что решай. Я? За нас обеих? — А кто там еще будет? — растерянно поинтересовалась я. — Стелла пригласила половину класса... Женскую половину. А уж кто реально приедет — это непредсказуемо. Ну так что? — Давай съездим, — робко сказала я. Кажется, она обрадовалась, хоть и постаралась это скрыть. После чая пришло время уборки. Не капитальной, а исключительно эстетической — где-то стереть пыль, где-то смахнуть паутину. — Раз уж ты здесь, помогай, — сказала Настя, вручая мне веник (пылесосы в этой квартире отсутствовали как класс). — Подмети полы. У меня не было возражений — к уборке я всегда относилась спокойно. Кольчукова же взяла в руки тряпку с таким видом, словно ей предстояло драить этим клочком ткани как минимум стадион. — Может, я лучше сама все сделаю? — неуверенно предложила я. — Нет. Перешагивая через свое "не хочу", человек самосовершенствуется, — упрямо возразила Настя. — Хотя эта тряпка не похожа на то, что можно использовать для высоких целей. Разве что вытереть ей потолок? Когда я подметала прихожую, то в щели между обувным шкафом и стеной заметила какой-то смятый листок. Достав его, я сообразила, что это вырванная страничка личного дневника — дата вверху листочка не оставляла сомнений. Принадлежать эта запись могла только Насте — больше-то тут никто не жил. Колебания "читать/не читать" были мучительны и завершились в пользу "читать", хоть это и нехорошо с точки зрения этики... Да и вообще нехорошо. Датировался листик маем этого года. "Еще чуть-чуть — и я окончательно двинусь по фазе. Готова даже позвать обратно мать", — последняя фраза зачеркнута. "Одиночество — сука", — зачеркнуто. "Марфа не появлялась уже черт знает сколько. Тишина в квартире давит на нервы, телек не спасает. Если бы не разговаривала с собой, забыла бы, как вообще разговаривать. Готова даже впустить бабку, когда она опять припрется. Нет, не готова, пусть катится. Надо пережить лето. Если после "Аниора" вернусь в пустую квартиру — сдохну". Я застыла в смущении. Да, это явно не предназначалось для моих глаз... и вообще для чьих-либо. Я сунула листик в карман. Мне несложно представить себе медленную потерю рассудка в одиночестве — что-то подобное было со мной этим летом, когда меня запирали в одиночной камере в интервалах между ритуалами. Судя по этим строкам, Настя сначала жила с матерью, а потом выгнала ее. Бабку не впускала в квартиру, предпочитая сводящую с ума тишину. Я уже не буду гадать, что у нее там произошло в семье, но почему она не приглашала друзей? Ладно, проехали. Едем дальше... Я покончила с уборкой практически в то же время, что и Настя. — Который час? — спросила она, мы сидели на диване в ее комнате. — Не знаю, — пожала плечами я. — А почему у тебя нигде нет часов? — Они тикают, — заявила Кольчукова с таким видом, словно это все объясняло. Посмотрев на меня и, видимо, поняв, что до жирафа не дошло, она пояснила: — Громко тикают. Часы? — Забей, — вздохнула она. — Будешь смотреть ужастик в одиннадцать? — Наверное... — Учти — одной мне будет страшно! — Разве не в этом цель фильмов ужасов — напугать? — улыбнулась я. — В этом-в этом. Только я потом заснуть не могу, — хмыкнула Настя. — Зачем же тогда смотришь? — Разве могу я пройти мимо кактуса и не попробовать его укусить? Так или иначе, до одиннадцати оставалось еще много времени и мы в поисках занятия пришли на кухню. Там выяснилось, что Кольчукова не умеет готовить. — Нет, ну могу там сварганить яичницу, что-то еще по мелочи, но глобально — не умею, — разводила руками Настя. — Как же ты живешь одна? — На полуфабрикатах. В те периоды, когда вообще ем. — То есть, в школе ты не в первый раз устроила голодовку? — уточнила я. Кольчукова досадливо поморщилась. — Какая разница? — Ты же этим себе вредишь, — повторила я много раз уже сказанный аргумент. — Не себе. Телу, — сказала она. — Но оно ведь тоже часть тебя. — Ни фига подобного. Мухи отдельно, конфеты отдельно! — помотала головой Настя. Это безалаберность или мазохизм? Лучше отложить выяснение... — Ладно, давай что-нибудь приготовим, — сказала я. Проведя ревизию холодильника, я поняла, что готовить там особо не из чего. Хотя... Блины можно испечь. Главное, чтобы у Насти была мука. Как ни странно, проблемы возникли со сковородкой. Извлеченная из шкафчика зияла неаккуратной дырой в днище. Не понимаю, что можно было ей делать? Настя, когда я ее спросила, ответила, что ей было скучно, и она решила проверить, что прочнее — лезвие топора, падающее с магическим ускорением или сковородка... Ага. То есть, у нее где-то еще и топор есть. Кое-как Настя отыскала другую сковороду — совсем новую, в картонной коробке. Откуда она у нее взялась, Кольчукова не помнила. Мы напекли блинов — у Насти они неизменно пригорали, - потом отмыли кухню, которую наши кулинарные экзерсисы привели в состояние "Мамай прошел", а там уже и недалеко осталось до фильма. На мой взгляд, ничего особенно пугающего в нем не было. Довольно стандартный сюжет, предсказуемые действия персонажей, диалоги в духе "тащи сюда свою гребанную задницу, иначе меня убьют!"... Единственное, что там было стоящего — сцена, где героиня вглядывается в зеркало. Потом в зеркале, конечно, появился монстр, но мгновения до его появления мне понравились. Фильм закончился, и я ушла спать в другую комнату. Проснулась я через пару часов от того, что на кровать села Настя. Казалось бы, не настолько она тяжелая, чтобы это было сильно ощутимо, но, тем не менее, я, которая могла спокойно спать в любом шуме, проснулась. Кольчукова сидела, бледная и ровная, задумчиво глядя на меня, наверное, размышляя: будить-не будить. Но проблема уже отпала. — Ты чего не спишь? — спросила я. — Мне страшно, — заявило это чудо, вздрогнув при звуке моего голоса. — Из-за фильма? — Отчасти, — Настя вздохнула. — Понимаешь, у меня с детства страхи... В этой квартире... — Не понимаю, — привычно констатировала я и села рядом. — Например, сейчас я боюсь выйти в прихожую. — Почему? — А вдруг там что-то жуткое? — беспомощно сказала Настя. — Какое? — Ну, не знаю, мало ли. — Нет, ты скажи, — уперлась я. — Что там, по-твоему? Зомби? Грабитель? Мумия? Гигантский паук? На пауке Кольчукова вздрогнула. Как все запущено... Как психологи справляются с такими откровенно детскими фобиями? Жаль, что я сама не психолог... Хотя нет, не жаль — мои иллюзии насчет окружающих мне нравятся, я не хочу их лишаться. А со страхами будем бороться самым очевидным методом. — Пошли, — я решительно поднялась с постели, за руку стягивая Настю за собой. Она ничего не сказала, но, кажется, моя уверенность ее не убедила. Мы вышли в темное пространство, и мне почему-то тоже стало не по себе. Глупо как. — Где тут выключатель? — спросила я. Настя потянула меня куда-то в сторону, через несколько секунд щелкнула кнопка, но свет не зажегся. Лампочка перегорела? И тут в углу я заметила какое-то шевеление. — Абзац, — с ужасом выдохнула Настя, судорожно сжимая мою руку и впиваясь в ладонь ногтями. Боль меня чуточку отрезвила. Я же волшебница, а не черт знает кто! Зажечь огонек, парящий в воздухе — дело пары секунд. Ха-ха. В углу никого. — Вот видишь, — успокаивающе сказала я. Кто бы меня успокоил. — У нас просто паранойя. — И коллективные галлюцинации, да? — мрачно кивнула Кольчукова. — Если это видела и ты, значит... Оно и вправду есть. Оно существует. Ее трясло. Я щелкнула выключателем, ничего не ожидая, однако лампа неожиданно решила зажечься, и теперь коридор был освещен. Несмотря на это, мне было жутко. — Насть, что это там копошилось? — спросила я. Она пожала плечами. Глаза у нее по-прежнему были испуганные. — Я не знаю. Это не похоже ни на призрака, ни на полтергейста, оно до сих пор ничего не делало, просто шевелилось в темноте, но рано или поздно... — кажется, она была готова расплакаться. — Я так надеялась, что это только моя придурь! — Может быть, и вправду показалось? — спросила я. Настя выразительно на меня посмотрела, всем своим видом показывая, что в это не верит. — Ладно, давай спать, — сказала я. — Раз это нечто ничего не делало тебе раньше, то и теперь не тронет. — Я не буду спать одна! — почти истерически крикнула Кольчукова и тут же умоляюще прибавила: — Пожалуйста, ложись со мной! У меня все равно кровать двуспальная. — Хорошо, — кивнула я. Когда мы легли, Настя прижалась ко мне всем телом, обхватив за талию, больше всего она сейчас напоминала мне смертельно напуганного ребенка. Я погладила ее по волосам и обняла за плечи, после этого она хоть как-то успокоилась, но отстраняться не стала. — Спокойной ночи, — сказала я. — Да уж, спокойной... Было непривычно засыпать с кем-то в обнимку, но, надо сказать, приятно. Я проснулась от звонка в дверь. Кто-то очень настойчивый стоял и трезвонил в нее, не прерываясь, минут пять, пока у Насти не сдали нервы, и она не встала, поманив меня за собой: — Хочешь посмотреть на мою бабушку? Я кивнула. — Только в глазок, — предупредила Настя, идя впереди. Я смотрела на ее хрупкую фигуру в ночнушке и думала, что диеты скоро доведут ее до ручки и что это не столько именно диеты, сколько общее странное отношение к еде... Выглядела Кольчукова до слез трогательно, просто обнять и плакать. Надо срочно ее усиленно кормить. Не подозревавшая о моих планах Настя тихонько, стараясь не шуметь, открыла внутреннюю дверь и выглянула в глазок наружной, железной. — Ну точно, она, — хмыкнула Кольчукова. — Посмотри на ее наглую рожу! Через полгорода ведь перлась! Я посмотрела. Настина бабушка по сравнению с дедом выглядела очень и очень молодо — лет на тридцать пять по человеческим меркам. Даже странно, что у них такая разница в возрасте. Настя была очень похожа на свою родственницу — тот же прямой нос, тонкие губы и большие глаза. Только если у Насти глаза были темно-карие, почти до черноты, то у ее бабушки они были светло-серыми. А вот волосы темными оказались у обеих. Женщина негодовала — очень благородно, изящно хмуря брови и чуть кривя рот. Глаза ее сверкали гневом — как же так, не пускает к себе внучка! — Надо же, твоя бабушка настолько моложе дедушки, — сказала я, оторвавшись от глазка. — На самом деле, старше на три года, — поправила меня Настя. — Просто дед очень быстро сгорел. — Что ты имеешь в виду? — Да все работа, работа, — странновато усмехнулась Кольчукова, и я поняла, что это опять одна из страшных тайн ее семьи. Что ж, любопытство вполне поддается укрощению, я не буду настаивать. — Я тебя слышу! — донеслось из-за двери. — Кто там с тобой? Ты опять меня не впускаешь, сколько можно, открой дверь, ты, неблагодарная тварь, не понимающая своего счастья — тебе позволено прикоснуться к великому, а ты отвергаешь щедрый дар! — Началось, — поморщилась Настя и решительно захлопнула внутреннюю дверь, что существенно уменьшило громкость гневных речей, но не свело на нет, и я продолжала слышать: — Я надеюсь, что со временем ты поймешь свои ошибки и исправишься, дрянь, ты обязана принять все, что мы тебе говорим! — О да, ты все надеешься и надеешься, — фыркнула Настя двери. — За что мне ниспослана такая внучка? Боже, дай терпения и смирения это вынести! — Хоть бы бога не приплетала, зараза, — с досадой сказала Настя и пошла в ванную умываться, больше не обращая внимания на обличительные тирады родственницы. Я осталась послушать, но, к сожалению, бабушка не говорила ничего конкретного — только непонятные упреки, - и я ушла. Через полчаса она выдохлась и уехала на такси — мы с Настей, стоя на кухне, наблюдали эту сцену в окно. — Она теряет форму, — хмыкнула Кольчукова. — Раньше была оригинальней. Хотя, возможно, она не смогла развернуться в полную силу потому, что знала, что я не одна. — В чем она тебя обвиняет? — спросила я. — Когда ты этим интересуешься, то режешь меня без ножа, — вздохнула Настя. — Мне очень хочется поделиться хоть с кем-то, но нельзя. — Извини... — Проехали. Пойдем гулять? — неожиданно предложила она. Я с сомнением посмотрела на тяжелые тучи, собравшиеся над городом. — Дождь скоро пойдет... — Да ладно, думаю, не растаем, — усмехнулась Настя. И мы пошли на улицу. Людей там было немного, все-таки будний день, работают, да и погода не располагала выйти проветриться. Кстати, о ветре — он был довольно силен, забирался под куртку, выдувая тепло, трепал волосы. Настя, конечно, выбрала время для прогулки. Я посмотрела вверх — потемневшее небо не было однотонным — в тех местах, где слой туч был тоньше, пробивалось слабое свечение отрезанного от земли солнца. Жутковатое зрелище, хоть и красивое. Настя выглядела почти счастливой. — Я так люблю тучи, ты себе не представляешь! — сказала она. — Не представляю, — согласилась я, всю жизнь обожавшая солнечные деньки. Настя взяла меня за руку и повела куда-то, уверенно петляя между одинаковыми серыми домами. Перейдя дорогу в неположенном месте, мы оказались у входа в парк. Он выглядел непривычно и тоскливо — листья давно облетели с деревьев, и голые стволы смотрелись одинокими, а небо над ними делало пейзаж сюрреалистическим. Кроме нас, здесь никого не было. — А дождь тебе нравится? — спросила я у Насти. — Терпеть не могу. И, словно в насмешку над ее словами, сверху упали первые тяжелые капли, оставляя на асфальте темные кляксы. — Вот так всегда, — обиженно покачала головой Настя. — Пойдем, тут рядом магазин, переждем... Пока мы шли, капли не становились чаще, но стоило только нам перешагнуть порог небольшого супермаркета, как на улице полило так, словно разверзлись хляби небесные. — Удачно, — хмыкнула Кольчукова. — Пошли, тебе что-нибудь надо купить? — Пожалуй, да. Краску для волос, — я вдруг вспомнила свою идею стать рыжей. И мы купили краску, честно отстояв километровую очередь (откуда столько людей?) в единственную работавшую кассу, а когда наконец покинули стены магазина, небо стало из пугающе-темного просто осенне-серым, а дождь прошел, оставив после себя воспоминания и лужи на тротуарах. Вернувшись в Настину квартиру, я немедленно взялась за изменение цвета собственной шевелюры. Надо сказать, что делала это я уже не в первый раз, иначе бы не отважилась. Настя фыркнула, увидев меня в шапочке для душа, когда процесс становления рыжей перешел в финальную стадию. — Знаешь, я не понимаю, зачем ты перекрашиваешься? Ты и русая была красивая. Я почувствовала, что краснею. Какая незадача... Хорошо еще, что Настя отвернулась. Смыв краску, я не увидела в зеркале ничего особенного и пошла сушиться феном. Так уж случилось, что первой окончательный результат узрела не я. — Вау, — только и сказала Кольчукова. Чуть позже, созерцая свое отражение, я не могла не согласиться. Чтобы у меня — у меня, криворукого создания — в кои-то веки получилось что-то нормально? Нет, это не в моих силах. И цвет, столь благородно смотревшийся на модели с коробки, на мне трансформировался в нечто попугаисто-яркое. — Насть, где здесь ближайшая парикмахерская? — вздохнула я. — Даже и не думай! Офигенно смотрится! И Кольчукова не издевалась. Может, и правда оставить? На время, до конца каникул, а там — обратно в русый... Вечером Настя снова уговорила меня спать с ней. Я была не против, поскольку аномальные явления в этой квартире напрягали и меня. Да, я согласилась лечь с Настей, но зачем же ко мне так жаться? Попросить отодвинуться тоже неловко... Да и не неприятны мне ее объятия, положа руку на сердце. Только мысли какие-то не те периодически появляются — не иначе как дурное влияние Ишалес, не к ночи ее помянуть, а ко дню. — Рит, извини за любопытство, но почему твои родители развелись? — спросила Настя, трогая меня за плечо. — Я этого так и не поняла до конца, — сумрачно ответила я. — Кажется, они изменяли друг другу, оба. И потом это неожиданно вскрылось. — Ты их любишь? — Конечно. — Хотела бы я знать, как это — любить родителей, — задумчиво произнесла она. Клянусь чем хотите, именно задумчиво — не грустно и не тоскливо, она просто пыталась представить себе то, о чем сказала. Я сама обняла ее крепче, потому что слов не нашлось. *** Разве может напугать кого-то малобюджетный фильм якобы ужасов? С бутафорской кровью, ничуть не похожей на настоящую — а как выглядит реально человеческая кровь, я знаю благодаря "Аниору". С тотально дебильным сюжетом. Покажите мне полудурка, которому станет страшно. Однако перспектива в мнимом испуге хвататься за руку Риты была слишком соблазнительна. Когда я в последний раз к кому-нибудь вот так запросто прикасалась? Видно, эти светлые времена пришлись на мое совсем раннее детство, о котором я ни хрена не помню. В принципе, даже с Кирой у нас тактильных контактов как таковых было по минимуму — о да, я клево ставлю стены между собой и людьми. А вот с Ритой почему-то не выходит. И хвала богам! А потом ночью опять зашуршала в углу эта дрянь, порождение моего больного разума. Будь я в квартире одна — послала бы погромче и подальше, перевернулась на другой бок и заснула. Но черт дернул пойти к Рите, уж сама не знаю, чего я от нее хотела. Спать, блин, мой эгоизм человеку помешал... Даже двум человекам, если считать и меня. Сюрприз — а тварька-то натуральная, это не глюки. Вот тогда меня заколбасило по полной. Совсем стала невменяемая, затащила Ритку в постель, аки мишку плюшевую, с которым в жизни не спала, даже в нежном возрасте... Меня бы образумить в такой момент, но Рита чересчур для этого вежлива. А во второй раз — каюсь, тепла захотелось, дуре. В здравом уме и твердой памяти. Еще и на жалость Риту развела — как же, тяжелое детство, деревянные игрушки, прибитые к потолку! Отвратительно. Презираю себя в подобные моменты слабости. А уж если поддаюсь ей, то презираю вдвойне.