Мгла

Не лови свое бледное отражение в зеркале. Плохо кончат все, кто был связан с секретами. Отрекись, не мешай. Любопытство — от дьявола. Не тобою написанные не тебе ломать правила. Что-то лучше не знать... Говорить — не могу. Притворяться слабей у других на виду. Посмотреть — и смолчать. Мысли спрятать в себе. Знаю, знаешь — не ферзь ты на жизни доске. Застегни и закрой. Сердце спрячь — выдает Теплоту и любовь. Сделай выдох — вперед. Эти слезы и нежность только слепят глаза, Плохо видно и так — над землей лежит мгла...

Нить послушно сматывалась, приближая меня к бывшему старту кратчайшей дорогой. Надо же, я ничего не перепутала, работает... Настя сидела в круглой комнате на диване и смотрела телевизор. Услышав мои шаги, она обернулась и встала. Потом я пошла за Ишалес, моля бога, чтобы она не вредничала. Бог смилостивился. — А кто он? Ты его уже видела? — спросила Настя. — Нет. Знаю только, что он как-то связан со Стольфом. Чем ближе мы становились к нужному этажу, тем лучше я понимала, что лезу куда-то не туда. Зачем мне семейные тайны Костенко? Мы ступили с лестницы на паркет. Ишалес привела нас в какой-то большой зал с тремя окнами на одной из стен. На подоконнике центрального сидел, неотрывно глядя на улицу, парень примерно моего возраста. Мы подошли к нему, и он повернул голову, неприязненно оглядывая нас. У него были черные волосы и ярко-зеленые глаза, такого оттенка я до сих пор не встречала. Этот Феликс был, наверное, красив, но не той красотой, на которую падки девушки (хотя опять же, смотря какие девушки). Слишком уж смазливые черты лица и худощавое телосложение. Могу себе представить, что за отношения связывают их со Стольфом... А потом я заметила кое-что, от чего в груди стало холодно — татуировку. У него на шее. Не очень похожую на мою, но, несомненно, рабскую. Мы с Настей молчали, он тоже. Ишалес прислонилась к стене и разглядывала нас с ухмылкой. — Убирайтесь, — наконец сказал Феликс. — Почему? — нахмурилась Настя. — Пиздуй отсюда. Она обалдела от такого хамства. Я, честно говоря, тоже. — Мы вообще-то познакомиться шли, — сообщила Кольчукова уже холоднее. — Вали нахуй. — Мы же не сделали тебе ничего плохого, — предприняла попытку прояснить ситуацию я. — Почему ты нас посылаешь? Феликс бросил на меня тяжелый взгляд и спрыгнул с подоконника. — Да постой ты! — крикнула Настя ему в спину. — Отъебись. Ишалес хихикала. Кольчукова двинулась за Феликсом, я подождала, пока она отойдет на приличное расстояние — к выходу из зала — и посмотрела на демоницу. — Что это было? — шепотом спросила я. — Знакомство с милым мальчиком, — ехидно ответила она. Я махнула рукой и пошла догонять Настю. Диалог у них с Феликсом не клеился по-прежнему, однако ей, видимо, очень хотелось его разговорить. Ему это надоело очень скоро. Обернувшись к нам, он заявил: — Съебывайтесь, иначе убью. — А можешь? — тут же поинтересовалась Настя. — Запросто… — он собирался добавить что-то еще, но вместо этого уставился на что-то поверх плеча Кольчуковой. Если бы кто-то так смотрел на меня, я бы сделала себе харакири. Как-то сразу стало ясно, что с нами Феликс просто не хотел разговаривать, и ничего больше. Подумаешь, презрение, мрачность... Несущественно по сравнению с этой концентрированной ненавистью, кислотой плескавшейся в его взгляде, направленном на приближающегося к нам Стольфа. Вампир счастливым не выглядел, на нас с Настей посматривал с легким, тщательно скрываемым беспокойством. — Здравствуйте, ранние пташки, — тем не менее, голос у него звучал приветливо. А потом он обратился к Феликсу, и от этой приветливости не осталось и следа: — Пошли вниз. У Феликса был такой вид, словно ему хотелось медленно и вдумчиво содрать со Стольфа кожу, но он, тем не менее, покорно пошел за вампиром, бросившим нам на прощание: — Еще увидимся! Настя долго смотрела им вслед, а потом повернулась ко мне с вопросом: — Что бы все это значило? Я только похлопала глазами. — Получается, что Стольф — хозяин Феликса, и Феликс этим недоволен... Сильно недоволен, — задумчиво произнесла она. — В принципе, интригу можно считать раскрытой. Мы вернулись в круглый зал. Было восемь часов. Кажется, все еще спали. — У Феликса какая-то странная татуировка, — вспомнила я. Мы сидели на диване и таращились в телевизор, сражаясь со сном, потому что ложиться было бы глупо — завтрак через час. — В смысле? — Ну... — замялась я. — Если человек попадает в рабство по причине недостатка магической силы, то узоры совсем другие. Если за долги — там тоже не так. Я много рассматривала виды татуировок, но такой не встречала. — Надо же, я даже не обратила внимания, — покачала головой Настя. — Увидела, что она есть — и все. А ты запомнила рисунок? — Узнаю, если увижу похожую. — Ясно, — кивнула Кольчукова. — Пожалуй, я навещу архивы моей семейки, а то что-то любопытно стало... Извини, взять тебя с собой не могу — эти крысы трясутся над своими книжками и посторонних не пускают. Она встала, явно намереваясь немедленно выдвигаться. — Ты не заблудишься? — спросила я. Все же до подвала с порталом — идти и идти по запутанным коридорам. — Как получится, — развела руками Настя. — Но будить Стеллу, чтобы проводила, как-то неловко. Она ушла. Телевизор не показывал ничего интересного — хроническая болезнь всех телевизоров мира. Любопытно, куда делась Лай? Сомнительно, чтобы она сама сумела снять ведро. Подельницы вернулись и помогли? Ответ не заставил себя ждать. Дверь комнаты Лай открылась, и оттуда с предосторожностями вывели ее саму, с ведром так и не расставшуюся. — Прости нас! — завопила Стелла. — Это все Марс, в это время года его обитатели прилетают и бродят среди людей! Это они нам внушили так пошутить! Ника посмотрела на Костенко с ужасом. Я же идее о марсианах не удивилась — Стелла в школе рассказывала и не такое, свято веря в собственные слова. — Прощаю, — сказала я. — Тогда сними с меня эту хрень! — потребовала Лай. Ее голос звучал глухо и раскатисто. — Я попытаюсь. — Что значит — попытаешься? — я даже вздрогнула от могучих звуков, многократно усиленных ведром, словно рупором. — У меня плохо получается снимать заклинания, — призналась я. — Ну ты попробуй, пожалуйста! — попросила Стелла. — Ей же неудобно так ходить... Я мужественно сдержала усмешку и приступила к операции под названием "Снятие шлема". Но закон подлости невозможно отменить — все мои усилия пропадали втуне. — Не могу, — наконец признала я, вытирая рукавом потный лоб. Челку можно было выжимать... — Что, совсем никак? — робко подала голос Ника. Я покачала головой. — Мне что, с ним до скончания веков ходить?! — оглушительно взревела Лай. — Успокойся, все будет хорошо, — погладила ее по плечу Стелла. — Мамы в замке нет, Стольф не маг, но в полдень приедет Багира и поможет! — Багира? — удивилась я. — А разве я не говорила, что она невеста Стольфа? — в свою очередь удивилась Костенко. — Нет! — сердито ответила за нас всех Лай. — Ну, теперь вы знаете... — Да уж, — фыркнула пленница ведра. — Стелла, скажи, а почему Стольф — не маг? Разве такое может быть? Он же... ну, он же вампир, — спросила я, чуть смутившись. — Так часто бывает. У него только вампирские силы, а магического дара нет, — пояснила Стелла. Тут в зал вошла Настя. Увидев Лай, она удивленно подняла брови: — Что тут произошло? — Мы вылили на Риту воду утром, и она приклеила к Лай ведро, — ответила Костенко. — "Моментом"? — Хуже, — вздохнула я. — Заклинанием. — И обратно — никак, — понимающе кивнула Настя. — Дайте, гляну. — Нет! — завизжала Лай, и Кольчукова остановилась, ошарашенная звуковой атакой. — Она мне его с волосами отдерет! — А это мысль, — хмыкнула Настя. — Будешь лысенькая. — Не трогай меня! — Какие мы нервные, — вздохнула Кольчукова. — Ну и ладно, разбирайся сама. Рит, пошли, я кое-что нарыла... — В смысле? — тут же заинтересовалась Стелла. — Вы о чем? — Да так, ничего важного. Настя взяла меня за руку и потянула в свою комнату. Там она сразу закрыла дверь и для надежности запечатала ее заклинанием. Будет смешно, если оно тоже не снимется. — По татуировке сейчас вместе посмотрим, я прихватила эти книжки, — сказала Настя. — Да ты садись на кровать, что стоишь... А еще я пробила семью Костенко и выяснила очень любопытную вещь. — Какую? Настя села рядом и тихо сказала: — Стелла — старшая сестра Стольфа. — Как? — не поняла я. — По-моему, ему около шестидесяти, а Стелле пятнадцать-шестнадцать, в другом возрасте в первый класс не берут... — Стелле восемьдесят два, Стольфу — пятьдесят восемь. При этом она выглядит нашей ровесницей, а он — на двадцать-двадцать пять, если считать по-людски. — Почему? — только и спросила я. — Не знаю. Но я потом еще покопаюсь в архивах, должно что-то быть... — Может, это просто ошибка? — предположила я. — Ведь Стелла и ведет себя как ребенок... — Я проверяла и перепроверяла, — отрезала Настя. — Все верно. Ладно, давай разберемся с Феликсом... Она расстегнула браслет и бросила его на кровать рядом с нами. Из желтой бусины появился пакет с книгами. — Наверное, хватило бы и одной энциклопедии, вот этой, но я перестраховалась, — сказала Настя, раскрывая самый толстый томик и кладя его мне на колени. — Ну, ищи сходство. Я стала листать энциклопедию. Глаз замылился уже страниц через тридцать, а через сотню я почти забыла, что ищу. — Стоп, — скомандовала Кольчукова. — Вот нечто... — Ты же говорила, что не запомнила? — Я правда так думала, — развела руками она, — но подсознание у меня просто умничка, все замечает. Татуировка чуть-чуть отличалась, но это было скорее из-за года издания книги — полвека назад, с тех пор узоры могли измениться. Однако основная часть совпадала. — Так, что тут у нас... — Настя положила мне голову на плечо. Секунд двадцать мы пробегали глазами текст, еще сколько-то — осмысливали прочитанное. — Какая сука... — пораженно протянула Кольчукова. — Урод моральный... Отстреливать таких надо! Воспользоваться этим... Я молчала. Стольф выходил попросту ублюдком, если мы все правильно поняли — а в этом сомнений не оставалось. Существует закон, древний настолько, что пирамиды по сравнению с ним — новострой, гласящий, что если кто-то спас кому-то жизнь, то эта жизнь может стать его собственностью. Иными словами, спасенный становится рабом спасителя. Но воспользовавшийся этим правом распорядиться чужой судьбой будет трижды проклят всеми окружающими. А уж реформаторы, не приемлющие рабства ни в каком качестве, за такое могут закопать заживо — слишком уж подло... — От многих знаний много печалей, — вздохнула Настя мне на ухо, забралась с ногами на постель, прижимаясь ко мне со спины. — Самое мерзкое — мы бессильны. Я бессильна. Взывать к чьей-то морали я не умею, а больше тут ничего не сделаешь. — Может, попробовать через Стеллу? — неуверенно предложила я. — Ну да. Ей плевать, она беспокоилась только о том, как бы братца перед нами не скомпрометировать. — А почему ты так болезненно на это реагируешь? — спросила я. Язык мой, что же ты плетешь, в какие дебри меня заводишь... Почему не согласуешь действия со здравым смыслом? Нельзя этого спрашивать. — Меня бесит, — со злостью сказала Настя. — Люди сами у себя отнимают свободу — даже ту относительную, которая дается при рождении. Игры со смертью еще понятны — ставка не так уж высока, жизнь настолько бросовый товар, что ее достоин каждый... Но со свободой?! Я не знаю, что творится в мозгах других людей, но для меня рабство стало самым неприятным открытием в магическом мире. Это глупо и жестоко... Как, впрочем, и все, что творят люди. Я повернулась к ней. У Насти как-то подозрительно блестели глаза. Не то чтобы она собиралась расплакаться, но нечто подобное, только в легкой форме, имело место. Что за мозоль растирает тебе эта тема? В чем тебя саму лишили свободы? На этот раз язык полностью повиновался разуму. Жаль — я ведь не наберусь смелости спросить. *** Сказать, что Феликс ненавидел Стольфа, значило сильно осветлить действительность. Подлая скотина, животное, удовлетворявшая свои самые низменные потребности... Если бы Феликсу повезло чуть больше и он родился в уважаемом клане, Стольф бы жестоко обломался. Но — увы. Кому нужен котенок с помойки, оборотень, чьи родители спились еще до его рождения? Насмешка судьбы — не первая, не последняя, но, пожалуй, самая громкая и обидная — у Феликса было три превращения, как у высшего оборотня. А статуса к ним не прилагалось. И ситуация, в результате которой он оказался в замке Костенко без прав и надежд, вышла такой идиотской... Стандартная до ужаса — ночь, улица, фонарь (неработающий), аптека (закрывшаяся несколько месяцев назад) и компания обкуренных студентов-магов, решивших попрактиковаться в некромантии и для того припершихся в самую нищенскую часть города. Феликс, с его вечным везением со знаком "минус", не попасться им в лапы не мог по определению. И вот, когда жить ему оставалось ровно столько, сколько потребуется наркоману, чтобы прицелиться ножом куда-нибудь в жизненно важный орган, на арене... на улице появился вампир. Что он забыл в трущобах — знает в лучшем случае бог. Так или иначе, Стольф спокойно переломал кости всем присутствующим за исключением перепуганного мальчишки, которого потом вывел на свет, рассмотрел, сказал: "годишься" и... И для Феликса начался ад. Первый раз Стольф взял его прямо там — в нескольких метрах от трупов несостоявшихся экспериментаторов, прижав к стене злополучной аптеки. Не то что бы он так уж старался причинить Феликсу боль, нет, просто Стольфа ничуть не волновали его чувства — он заботился только о себе. Позже оказалось, что не только в постели... Ну да, позже. Единственным существом, не безразличным Стольфу, была его младшая сестра. Когда она узнала о Феликсе, то отказалась разговаривать с братом, отчего последний впал в депрессию. А вот на мать, старавшуюся его вразумить, он не обращал внимания. Добившись же каким-то образом перемирия со Стеллой, Стольф и вовсе успокоился. Потом выяснилось, что у этого ублюдка есть невеста — безоглядно влюбленная в него учительница-стриптизерша. Феликс, услышав о ее профессиях, долго смеялся. Стольф его даже не одергивал. Багира ему была до лампочки, и он даже ее недолюбливал — повесилась на шею, хочет замуж? Ограничение свободы! Гадина! Пинай ее ногами, хотя бы фигурально и за глаза. У Багиры моральных принципов не было вообще — если любимый хочет трахаться с рабом, пусть трахается, все равно женится на ней. И деваться Феликсу было некуда, и даже самоубийство — самый последний во всех смыслах выход — был недоступен из-за проклятой татуировки-ошейника, не дававшей сотворить с собой ничего неразрешенного хозяином. Отчаяние. Ненависть. Обида. Три кита, на которых стояло мировоззрение шестнадцатилетнего оборотня. *** — Зачем ты сунулся к девчонкам? — Стольф был зол, насколько он, легкомысленная натура, вообще умел злиться. — Они сами ко мне приебались. — Какого хрена ты вообще вылез из своей комнаты?! Я же предупреждал, теперь Стелла... — Мне похуй и на тебя, и на Стеллу, — мальчишка не чувствовал себя виноватым, смотрел, как обычно, дерзко и с ненавистью. — Где мой паук? Паука Феликс возжелал несколько дней назад, и Костенко не увидел повода отказать. Стелла тоже оценила забавную зверушку, а что прислуга шарахается — кого это волнует? — Какой паук? Ты меня вообще слышишь?! — сейчас Стольфу было не до того. — Тебя все услышат, если будешь пиздеть дальше с той же громкостью. Че тебе надо, урод? Нотации читать? Ебалом не вышел. Костенко сделал вдох, задержал дыхание, выдохнул и понял, что больше не злится. Тупые Стеллины одноклашки как приехали, так и уедут, а вот оборотень останется, следовательно, пора прекращать маяться дурью. — Ладно, считай, что ты почти прощен. — Гениально, — фыркнул Феликс. — Это все? — Не совсем... Они были на втором этаже, самом необитаемом из имеющихся. Вся прислуга жила на первом, мать со Стеллой — на четвертом, третий был нейтральной, но все же посещаемой территорией, а вот второй как-то сам по себе оказался практически заброшен. Здесь находились спальни, давным-давно никому не принадлежащие, бальные залы, ни к чему не пригодные — балов в замке не проводилось уже около столетия, - и множество захламленных помещений неясного назначения. В одно из таких помещений Стольф и втолкнул Феликса, параллельно приступая к раздеванию мальчишки. *** На завтраке взрослых не было. Лай, которой известный предмет обихода мешал есть, проклинала меня, Настя — защищала, и под эту перепалку остальные, включая мою скромную персону, тихо трапезничали. После завтрака мы принялись решать, чем займемся. — Были бы среди нас мальчишки, поиграли бы мы в бутылочку, — с острым сожалением вздохнула Кларисса. — Ты озабоченная, — гулко сказала ей Лай. — Кроме как о противоположном поле, не разговариваешь. — А может, сыграем так? — словно не услышала "озабоченная". — Ведь особой разницы нет... — Я отказываюсь, — пророкотала Лай. — Ведроголовых не спрашивали. Девочки? — Кларисса оглядела нас всех, и ее полутомная-полузловещая улыбка напомнила мне Ишалес. Та тоже часто так улыбается, особенно в моменты, когда стягивает с меня одежду... Так. Куда опять занесло мои шаловливые мысли? — Я никогда не целовалась с девочками, — сказала Настя. — Ты против? — осведомилась Кларисса. — Ну... В общем-то, нет, — Кольчукова покраснела. Остальные тоже не возражали. Наверное, никогда в жизни я не видела столько красных от смущения лиц — девочки подобрались сплошь натуралки в душе, за исключением организаторши этого мероприятия и, наверное, меня (Ишалес!). Я целовалась с Клариссой и Стеллой. Первая изображала африканскую страсть, что выглядело глупо, вторая, кажется, смутно представляла себе, как это делается. На мой взгляд, такой спектакль разыграть было невозможно — Настя все же напутала что-то со Стеллиным возрастом... А теперь о Насте. Признаться, я больше всего боялась целовать ее — и, как выяснилось, не зря. Насторожилась я уже тогда, когда почувствовала, что мне хочется это сделать и — самое потрясающее открытие — это желание возникло не сегодня. Подойти к ней — четыре шага под аккомпанемент бьющегося сердца и истерических мыслей "Что я творю?" Приподнять ее подбородок указательным пальцем и наклониться к ее губам. А там — раствориться в ощущениях, одновременно знакомых и незнакомых — никогда не чувствовала такой эйфории и нежности. Даже не знала, что так бывает... Оглушенная впечатлениями, я села на свое место. Как хорошо, что мой автопилот безукоризненен... Почему поцелуй с Настей вызвал у меня бурю эмоций? Не могу же я быть в нее влюблена, ведь она моя подруга... Подруга. Разве это препятствие? А как реагировала она? К своему стыду пришлось признать, что я этого не помню — моя крыша тогда находилась в свободном полете, и заметить что-то я была не в состоянии. Шок проходил медленно, но все же проходил. Смотреть на Настю я пока избегала, но, кажется, скоро найдутся силы и на это. Она сидела, рассматривая узоры на дощечках паркета, и по спокойному лицу нельзя было понять, что творится в ее голове. И почему только я не физиономист? — Кажется, сработал портал, — подняла голову Стелла. — А куда делась Лай? Она же ничего не видит, потеряется еще. — Да ладно, жалеть не будем, — хмыкнула Настя, и я окончательно уверилась, что к нашему с ней поцелую она отнеслась нормально, а не как я сама. С моим извращенным восприятием надо что-то делать... Стелла убежала вниз — в подвал, а мы остались в круглом зале, где и проходила наша игра. Впрочем, она уже всем надоела. Из своей комнаты, впечатавшись с оглушительным звоном в косяк по дороге, вышла Лай. Потом к нам заглянул Стольф, веселый и довольный жизнью, увидел Сироткину и начал интересоваться, что с ней произошло. Попытался стянуть злополучное ведро вручную, Лай душераздирающе вопила и пиналась вслепую. Наконец Стольф оставил ее в покое и пристал к нам с Настей: — А вы почему молчите? — Лично я с мудаками не общаюсь, — убийственно честно и серьезно сказала Кольчукова. Стало тихо. Одноклассницы непонимающе переглядывались. — Почему он мудак? — спросила Кларисса. — По определению, — ответила Настя, сверля взглядом в вампире отверстия диаметром с блюдце. Стольф сначала не понял. Тогда Настя безжалостно добавила: — Трижды проклят спасший жизнь и забравший ее себе. Она выразилась почти как я в мыслях... До него дошло, но смущаться он не собирался и ринулся в контратаку: — Я в своем праве, а какое право обвинять меня имеешь ты, пигалица? Какого хрена суешь нос в мои дела? — Тебя спасает только то, что ты брат Стеллы, — процедила Настя. — Иначе ты бы закончил свои дни в тюремных подвалах Ольских. Кроме меня, никто не понимал, о чем они, однако все чувствовали недобрую атмосферу беседы. Стольф не нашелся с ответом. От дальнейших обличительных реплик Насти его спасло появление Багиры в сопровождении Стеллы. Багира была как всегда загорела, броско накрашена и вызывающе одета. Однако стоило видеть ее лицо, когда она увидела Стольфа, и ее стало не узнать — насколько преображает человека любовь! В ее взгляде читалось обожание, граничащее с обожествлением, и безумная радость от встречи. Багира явно хотела броситься ему на шею, но постеснялась. Стольф отреагировал на встречу в разы спокойнее — просто кивнул ей и с облегчением отвернулся от Насти. — Вы что, ссорились? — удивленно осведомилась Стелла. — Биоструктуры комнаты нарушены! Их нужно срочно лечить любовью, а то они умрут, и это место будет излучать негатив! Надо отдать ей должное, разряжать обстановку Стелла умела виртуозно, хотя, кажется, и неосознанно. Стольф подошел к Багире, и та обвила руками его шею. Они собрались уйти, но тут о себе напомнила Лай: — Кто-нибудь в состоянии избавить меня от этого головного убора? Ее звучный голос не услышать было невозможно, и Багира обратила на нее внимание. — Ого, какая техничная стыковка, — одобрила учительница заклинание. — Я бы оставила так. Будет пример правильного выполнения чар... — СНИМИТЕ С МЕНЯ ЕГО!!! Багира фыркнула и, не отстраняясь от вампира, сделала сложный жест правой рукой. — Все, — сказала она и решительно увела Стольфа за дверь. — Я свободна, — выдохнула Лай, снимая ведро. — Настя, а что ты там пилила этого женишка? Какие у него темные тайны? На Стеллу было жалко смотреть — вот кто стыдился за Стольфа. Наверное, Кольчукова промолчала из-за нее, а может, по каким-то другим причинам, не знаю. Но рассказывать о Феликсе не стала. Вечером мы с Настей покинули замок Костенко. — Все к лучшему, — говорила Настя, ожесточенно тыкая ключом в скважину замка своей квартиры. — Зато теперь мы можем разобраться с твоей семьей. — А что с ней разбираться? — уныло спросила я. — Она распалась, вряд ли тут можно что-то сделать. — Поживем — увидим. Итак, я снова оказалась в Настиной квартире. Что теперь будет? Она ведь наверняка предложит спать вместе, а я... Что я, все никак не могу забыть поцелуй. А тут такая обстановка сложится интимная — ужас. Есть, правда, вероятность, что я все себе сама придумала, и мое влечение к Кольчуковой мнимое. Да только я в этом сильно сомневаюсь... Весь день ведь думала, взвешивала, осознавала — и неутешительны итоги.