Мгла

Школу трясло и лихорадило, она билась в эпилептическом припадке — подготовка к встрече сибиряков шла полным ходом. Зима начиналась очень активно. Проводился экстренный косметический ремонт — целые бригады вызванных из какого-то города рабочих что-то красили и шпатлевали на каждом углу, вешали картины, снимали картины, перевешивали картины, в ярости сжигали картины, левитировали туда-сюда статуи и горшки с деревьями, клали плитку и паркет, белили потолки и чинили поломавшиеся парты, которые раньше считались нормальными... До часа икс оставалась неделя, и потому человеческая суета не утихала даже ночью — то и дело раздавались горохот, стук и крики: — Михалыч, а эту бандуру куда? — В жопу ее себе засунь! — А я люстру уронил! — Я тебя в бетон закатаю! Из-за этого пришлось осваивать заклинание звуконепроницаемого барьера — без него спать было невозможно. На учебу все забили, вместо уроков пропадая на репетициях. Опять же, и ночью то и дело по коридорам разносились пение и музыка... В этой суматохе я даже немного отвлеклась от своей болезненной привязанности к Насте — когда весь день сбиваешься с ног, под вечер сил хватает лишь на то, чтобы рухнуть в незаправленную с поза-поза-позапрошлого утра кровать и отключиться. Настя, кстати, меня жалела. Когда успевала, конечно — ее группа фламенко спешно доучивала танец, что отнимало немало времени. Также у них ежедневно проходила подгонка и примерка костюмов, которые волшебным (это метафора, магии там не было и в помине) образом оказывались то больше, то меньше, чем надо. Египтянка прекратила свою деятельность — наверное, ее тоже захватил круговорот событий, вцепился — и не отпускал. Селена Ингваровна пыталась изгнать КИСов из "Аниора", однако терпела фиаско — наверное, навыки экзорцизма были недостаточно хорошо у нее развиты. Тем не менее, она не оставляла надежд: ведь если КИСов увидят гости, то это подорвет репутацию школы. О Египтянке-то газеты молчали, в Сибири могли о ней и не знать, а тут такие видные указания на то, что в "Аниоре" не все ладно... А потом однажды утром очередного напряженного дня Настя выдала: — Нам надо найти себе парней. Она права. Она абсолютно права. Но почему же я так этого не хочу? Нет, не желаю даже думать об этом. Надо — найдем. — Только давай не сейчас, — попросила я. — Вот уляжется все это безумие... — Ну, ясен пень, что не сейчас, — согласилась Настя. — Из ЛМИ, может, кто прикольный приедет... Да даже если и не приедет — займемся поисками после их прибытия. ЛМИ — Лицей Магических Искусств, то самое учебное заведение в Сибири, по поводу которого все так носятся. Многолетнее соперничество определяло их отношения с "Аниором" на сегодняшний день и много-много предыдущих. Скорее всего, там сейчас творилась такая же генеральная репетиция Апокалипсиса, как и здесь... Из нашего класса в ЛМИ не ехал никто — ну, не прельщала их эта перспектива. Зато в "гамма"-классе вызвались покинуть родные стены пятнадцать человек, и завуч потом отбивалась от них... Последняя неделя была бешеной. Идя по коридорам школы, можно было последовательно встретить толпу девчонок в костюмах для восточных танцев — монисто, расшитые бисером лифы, юбки из шифона — и школьный оркестр с инструментами и в официальной форме — белый верх, темный низ, одинаково бомжующих в ожидании своей очереди на репетицию в актовом зале. Через десяток-другой шагов обнаруживались фехтовальщики, от скуки практикующиеся прямо посреди коридора. Еще дальше с потолка свисали маляры, красящие потолок. Под ними сидели, куря и обсуждая, свалятся рабочие им на головы или нет, КИСы. Но все имеет свойство заканчиваться, и это не так уж плохо. Утром двадцать первого декабря школа затихла. Гости ожидались около шести вечера — им предстоял долгий путь на автобусах. Настя, одетая в костюм для фламенко — красная юбка и черный топ, да еще пластмассовая роза в волосах -, вертелась перед телепортированным из комнаты Лай и Стеллы большим зеркалом. — Я потолстела, — раз за разом повторяла она. — Эти тряпки на мне раньше висели! — Насть, ты прекрасно выглядишь, — честно говорила я. — На меня из этих лицейских никто не посмотрит! — Неправда. — Правда! Я толстая! — и все начиналось по кругу. Наконец я не выдержала и увела ее от зеркала, усадив на кровать рядом с собой. Обняла, надеясь, что это выглядит нормально — подруга обнимает подругу, что в этом такого? — и сказала: — Прекрати сходить с ума. И она неожиданно ответила: — Хорошо. И положила мне голову на плечо. И, если честно, в этот момент мне как никогда хотелось послать к чертям все и туманным перспективам предпочесть счастливое настоящее с Настей. Наверное, она бы тоже была не против… Но у меня, видимо, на генетическом уровне заложена склонность к самомучению. В двенадцать часов начался генпрогон всего четырехчасового концерта — я заранее жалею будущих зрителей... Первые классы поставили в первой трети действа — спасибо Славе, которая настояла на этом. Благодаря ей не было нужды оставаться на остальные две трети хотя бы на репетиции. На настоящем-то концерте присутствовать до конца обязали всех — директриса лично пообещала обеспечить сбежавших работой на каникулы. Не спорю, большая часть номеров была интересна, но четыре часа — это все же четыре часа, и смотреть все дважды за один день — настоящий мозговынос. Отработав положенные выходы на сцену, мы с Настей улизнули во двор. Там было хорошо — тихо, спокойно, срывался с неба снежок, блестели заблаговременно наряженные елки, горели фонари, явно о-очень нужные днем — наверное, зажгли заранее, чтобы потом не забыть. Как ни странно, здесь не было никого, кроме нас. — Рит, я вот думаю, — начала говорить Настя, когда мы уселись на лавочку, предварительно смахнув с нее снег. — Может, ну нафиг этих парней? — В каком плане? — насторожилась я. — Я же не слепая, — вздохнула она. — То есть, доходит до меня, конечно, как до жирафа, но ведь доходит! Давай встречаться. Мне показалось, что я ослышалась. Кажется, до меня тоже долго доходит... — Давай, — сказала я вдруг севшим голосом. Настя улыбнулась и, стянув перчатку с правой руки, коснулась моей щеки. — Ты от мороза покраснела или от смущения? — весело спросила она. — От мороза, — ответила я, — от смущения я никогда не краснею. — Везет, — пробормотала она, опуская глаза. На ее щеках играл румянец. Да, похоже, предлагать кому-то встречаться первой — не такая уж легкая задача. Я придвинулась ближе к Насте, и она с готовностью прижалась ко мне. Я как никогда ненавидела зимние куртки — разделяют. Служат преградой, не дают стать еще ближе, ощутить каждую косточку чужого тела под пальцами... Настя потянулась к моим губам. На этот раз вокруг не было зрителей, заставляющих сдерживаться и притворяться, что от поцелуев не сносит крышу, и мы целовались — уж не знаю, страстно ли это выглядело, но точно было. Не чувствовался ни холод, ни снег, таявший на волосах и коже, вообще ничего — мир стал идеальной, ненавязчивой декорацией для нас. Нас. Теперь по праву можно употреблять это слово. Можно больше не прятаться и не отворачиваться, закусив губу, когда хочется обнять. Все проблемы мира — от непонимания. Но устранить непонимание можно только вместе с человеческой цивилизацией... Кто поручится, что только с человеческой? — О чем ты думаешь? — спросила Настя. — Кажется, об инопланетянах. — Ёперный театр, почему именно о них? — поразилась она. Я объяснила. — Ну, я считаю, что на других планетах процветают все людские недостатки плюс пара-тройка сотен аборигенских, — задумчиво сказала Настя. — А уж непонимание там и вовсе так запущено, что они вообще круглосуточно выясняют отношения. — Ну... — я не нашлась с ответом. — Баранки гну. Я — патриот Земли! Поэтому на других планетах все априори хуже, и... Дослушивать ее теорию я не стала — мало ли, какие истины мне откроются, еще не выдержит хрупкая психика. Да здравствует лучший способ сохранения душевного здоровья — поцелуй. Мы были чересчур увлечены, чтобы услышать тяжелую поступь завуча. Наши зрительные анализаторы тоже были временно отключены, и голос Олимпийской Мишки застал нас врасплох. — Немедленно прекратите! — задыхаясь от возмущения, крикнула она, преодолевая последние метры покрытой снегом земли и грозно нависая над нами. — А что не так? — доброжелательно поинтересовалась Настя, не торопясь от меня испуганно отпрыгивать, на что, кажется, рассчитывала Мишка. — Вы нарушаете дисциплину! — Чем? В уставе школы запрещено целоваться только в коридорах учебных башен. Про двор ничего не сказано. — Неприлично заниматься этим на людях! — побагровела Олимпиада. — Извиняюсь, а где тут люди? — хмыкнула Настя. — Кроме нас с Ритой, конечно, но мы-то права не качаем. Вы вот явно не человек. Вы андроид без сердца и личной жизни. У Мишки был вид берсеркера, готовящегося впасть в боевую ярость. Я поспешно вскочила с лавки и потянула зарвавшуюся Кольчукову за собой. — Стоять! — завывала нам вслед завуч, увязшая в снежном покрове и безнадежно отставшая. Мы влетели в холл Жилого корпуса и там остановились, чтобы отсмеяться и перевести дух, а потом отправились наверх. Жизнь играла яркими красками, настроение было радужным, предстояло празднование Нового года, в общем, все было хорошо, так хорошо, как не бывает. На втором этаже прямо из картины — в человеческий рост, с изображением какого-то пасторального пейзажа — вышла, покачивая бедрами, Ишалес, задумчиво посмотрела на нас, особенно внимательно глянула на Настю, нахмурилась и ушла обратно. На сердце словно упал камень. Понятия не имею, что это эффектное, хоть и недолгое, появление значило, но оно было явным поводом для беспокойства. Поговорить бы с демоницей, но разве можно сейчас бросить Настю? Да и не хочется, если честно, разговаривать с Ишалес. Я помню, чем обычно заканчиваются эти беседы. А у меня теперь есть девушка, как бы непривычно это ни звучало. Любимая девушка. На этой мысли пошаливавшие нервы стали успокаиваться. Гори все огнем, у нас еще есть несколько часов до этого дебильного концерта, и мы проведем их вместе... В комнате куртки мы просто побросали на пол, сапоги остались еще в тамбуре. Под тонкой тканью Настиной рубашки отчетливо прощупывался каждый позвонок, ребра — хоть пересчитывай. Кажется, у Насти не было опыта в подобных ситуациях. Зато у меня, благодаря Ишалес... Ишалес оказалась мгновенно выкинута из головы, когда я запустила руку в перепутанные и мокрые от снега Настины волосы, привлекая ее к себе еще ближе, от ее губ спускаясь к шее и дальше — к трогательно хрупким ключицам... Чертовы пуговицы, как сложно их расстегнуть... — Рита, — хрипло позвала она, делая попытку отступить, — может, пока... Не стоит? Я опомнилась, по крайней мере, настолько, чтобы прекратить ее раздевать. В самом деле, какой-то быстрый переход получается. Взгляд на растрепанную и покрасневшую Кольчукову с блеском в глазах — отражением моего — и в полурасстегнутой рубашке чуть не выбил все эти здравые мысли из головы. Но я все же послушно принялась застегивать эти гребанные пуговицы обратно подрагивающими пальцами, стараясь не дотрагиваться до Настиной кожи, чтобы во мне снова не проснулся сексуальный маньяк. — Все, что захочешь, — сказала я, кое-как с этим справившись, и обеими руками обняла ее за талию. — Прости, — прошептала Настя мне на ухо. — Но я правда морально не готова. — Теперь извиняешься ты, — усмехнулась я, вспомнив первые дни нашего сосуществования, когда я сама через слово просила у Кольчуковой прощения чисто по инерции... Я почти физически ощутила ее улыбку. — История любит повторяться, — хмыкнула она. Я погладила ее по волосам и утянула за собой на кровать — мою, волей случая оказавшуюся ближе. Какое счастье, что эпопея с самотерзанием закончилась, просто передать не могу... — Почему ты так долго молчала? — спросила Настя. — Я просто извелась вся, пытаясь определить — то ли у меня шарики за ролики заехали, то ли совы и впрямь не то, чем кажутся... — Значит, ты лучшая актриса, чем я. У меня, видимо, на лице все всегда написано, — вздохнула я. — Признаваться было страшно — а вдруг не поймешь? — Я просто не могла не понять, — сказала она, переводя взгляд с моего лица на стенку за моей спиной. — Тем более, тебя. — Почему — тем более? — Еще на вокзале я поняла, что ты станешь как минимум моей подругой. У тебя в глазах что-то такое было, как бы описать... Нечто подобное я иногда вижу в зеркале. Это было совпадение — видишь человека и неожиданно осознаешь, что тебе хочется быть с ним... — Ого, — только и сказала я. — Тогда я — просто слепоглухонемая бестолочь. Ничего такого тогда не почувствовала... — Ты живешь больше разумом, чем чувствами, поэтому тебе простительно, — сообщила Настя. — Ты очень умная бестолочь. — Ну, спасибо, — улыбнулась я. — Обнадежила. Время пролетело очень быстро — раньше я и представить себе не могла, что можно так запросто проваляться с кем-то в обнимку несколько часов кряду, разговаривая и целуясь, и что это будет настолько приятно, что необходимость вставать и идти на концерт станет ужасающей. Так или иначе, когда по мегафонам из коридора раздался командный голос директрисы, нам пришлось друг от друга отлипнуть. Переодевшись в школьную форму, специально сшитую к сегодняшнему торжественному дню (так-то она никому не была нужна), мы надели сверху зимние куртки, с легкими короткими юбками, выглядывавшими из-под них, смотревшиеся несколько странно, обулись в сапоги, усугубив ситуацию, и пошли во двор, где учителя строили все классы ровными рядами. Первоклассников поставили вперед, так что дорогих гостей мы тоже должны были увидеть первыми. Стоять на расчищенной от снега площадке пришлось еще минут десять, в течение которых все успели замерзнуть — эти перестраховщики выгнали нас на мороз слишком заранее. — Я завидую пацанам, — объявила Лай, сердито подпрыгивая на цыпочках. — Почему? — невнятно спросила Настя, которую я замотала шарфом по самые глаза. — Они в брюках, уроды! — Ты думаешь, нам теплее? — поклацывая зубами, поинтересовался Миша Апраксин, стоявший прямо за нами. — Ни хрена. У вас хоть колготки... — Я бы на твоем месте под брюки надела, — вмешалась Слава. — Я лучше сдохну, — угрюмо ответил Миша. — Ну, морозь яйца дальше, — пожала плечами Лай. — Все равно других вариантов нету. Тут створки тяжелых металлических ворот поползли в стороны, отодвигая сугробы. Гомон замерзших школьников утих. — Тяжело идут, надо было расчистить, — недовольно пробормотал Лихобор Лютоборович, вставший прямо перед нами. Именно его магическими усилиями открывались ворота. Во двор въехал первый автобус — все та же расцветка российского флага с жар-птицей украшала как его бока, так и бока его последующего товарища. Первыми на землю ступили две дамы бальзаковского возраста — каждая из своего автобуса. За ними из дверей радостно высыпали ученики, которые наконец-то могли размять затекшие ноги. Селена Ингваровна неспешно выплыла им навстречу, подметая истоптанный в процессе нашего построения снег подолом шубы. — От имени всей школы я приветствую вас на территории "Аниора", — громко сказала она. — Для нас большая честь принять вас у себя... — Ах, что вы, что вы! — закудахтала одна дама. — Мы счастливы, что находимся здесь и что именно нам в этом году выпала честь посетить ваше уважаемое учебное заведение, — заверила директрису другая, у которой язык был подвешен лучше. Перебросившись еще несколькими любезными репликами, они пришли к фразе, которой от них терпеливо дожидалась толпа учеников: — Что ж, приглашаем вас к столу, — Селена Ингваровна махнула рукой в сторону Основной башни. Пройдя мимо нас, специально выстроенных с расчетом на то, чтобы можно было красивенько расступиться перед гостями, они прошествовали дальше за поджидавшими их за нашими спинами Алечкой и Мишкой. Первый этап действа был пройден.