Мгла

"Банкетный" зал был обильно украшен разноцветной блестящей мишурой; прямо на наших глазах одна сияющая в электрическом свете нить отлепилась от потолка (мишура лучами расходилась от центральной люстры) и легко спланировала к стене. На стенах зала лежал заколдованный от таяния иней, с потолка свисали сталактитами метровые сосульки. Надеюсь, их хорошо закрепили и они не пробьют кому-нибудь череп, падая. В середине зала гордо возвышалась ель... нет, не так — Ель, поскольку она была достойна заглавной буквы — почти под потолок высотой (около пяти метров, не шутки), вся обмотанная зажженными гирляндами вдобавок к свечам в подсвечниках, расставленным по пушистым ветвям, (плакала пожарная безопасность, горькими слезами плакала), наряженная хрупкими, но красивыми стеклянными игрушками. Пришельцев усадили за отдельный стол, накрытый заметно более богато, нежели наши. Ну и ладно, нам тоже немало досталось. После трапезы пришло время наконец-то отыграть этот проевший всем плешь концерт. Гостей отвели в актовый зал и усадили на первые ряды. Первым выступал хор нашего класса — все в форме, в ноты попадают разве что по случайности, но зато с энтузиазмом, а это главное. Настя почему-то молчала на куплетах, зато первую строчку припева ("И мы научимся всему в родных стенах") выводила так, что у соседей закладывало уши. Соседи пытались ее либо утихомирить, либо перепеть, причем ни то, ни другое им не удавалось. После нашего класса на сцену выбежали танцовщицы живота с шалями в руках. "Диги-диги-диги, я Обама", — душевно выводил певец на фонограмме. Нет, танец был классный. До тех пор, пока не пришла пора девушкам эффектно бросать шали на пол — они бросили, потом отошли на несколько шагов назад... И начали падать, поскальзываясь на предательски скользком шифоне. Певец, безразличный к их страданиям, все так же распинался о том, что он Обама. Наверное, песня была о том, как радостно, хоть и нелегко, быть американским президентом... Если бы я понимала арабский (турецкий? египетский?), то сказала бы точно. Надо отдать им должное, однажды упав, девушки поднимались и продолжали, правда, несколько нервно поглядывая вниз. По окончании номера им долго хлопали. Какой-то мальчишка из гостей заорал, чтобы повторили на бис, после чего танцовщицы быстро убежали за кулисы. Следующими были фехтовальщики. Они ловко атаковали и парировали удары саблями (или как там это называется? Каюсь, я ноль в оружии). Все шло отлично, пока один из фехтовальщиков не поскользнулся на забытой восточными красавицами шали, после чего его уносили со сцены, параллельно вызывая медсестру, поскольку рухнул он неудачно — на саблю. Затем какая-то третьеклассница пела что-то по-французски, постоянно повторяя слово, похожее на "принцесс". Пела здорово, все даже отвлеклись от предыдущих неудач артистов. После песни на сцену, постукивая каблуками, выплыли танцовщицы фламенко. Три солистки — Настя, Лай и Кларисса — были одеты в яркие алые юбки, и потому выделялись на фоне обряженных во все черное тех, кто оставался на заднем плане. Под хабанеру из оперы "Кармен" они обмахивались веерами и отбивали ритм каблуками. Ничего сложного в танце не было, но выглядел он мило, пока Кларисса не уронила веер. Ну, уронила бы — и ладно, однако она принялась его поднимать, что вызвало ажиотаж у зрителей. Короче говоря, концерт как-то не заладился. Настя вернулась со сцены злая и преисполненная решимости наказать виновника. — Этот мудашвили со второго ряда наложил какое-то проклятие на сцену, — убежденно сказала она, плюхаясь на сиденье рядом со мной. — Помнишь того, который вопил восточным про бис? — Да ну? — удивилась я, высматривая указанного мальчишку в зале. — В самом деле, с чего ты это взяла? — к нам обернулась сидевшая впереди Багира. — Сама посмотри, — ответила Настя, упорно не желавшая говорить ей "вы". — Можно подумать, отсюда что-то можно узреть, — фыркнула Багира. — Но паренек подозрительный, это да... Ладно, пусть с этим всем разберется Лихобор. Она достала мобильный и начала обрисовывать ситуацию волхву, который контролировал происходящее за кулисами. Через пару минут к мальчишке подошла Олимпийская Мишка с намерением вывести его из зала. Но не тут-то было. — Не бейте меня! — заголосил он. — Это не я, это мое альтер эго! Мое альтер эго – ананас! Мишка остановилась в замешательстве, а паренек продолжал: — Где я? Что со мной? Внимание зрителей, естественно, переключилось на него. — Я одержим демонами-и-И-И! — к концу фразы он повысил голос до крика. Мишка отмерла и, решительно схватив его за шиворот, поволокла к выходу. — Я буду жаловаться в КИС! — не унимался он. — Кисс ми, бейби! Учительницы из ЛМИ вскочили со своих мест и ринулись к Мишке, тянущей на буксире вырывавшегося мальчишку. Догнав ее, они принялись что-то объяснять, после чего преступник был отконвоирован ими на задний ряд и усажен между этими суровыми дамами. Лихобор Лютоборович тем временем шаманил, высовываясь из-за кулис, над сценой, которая, кажется, и вправду была заколдована. Логичнее всего сейчас было бы объявить антракт, однако Селена Ингваровна велела продолжать. Зато у нее хватило ума следующими выпустить стриптизерш, что привлекло большую часть зала. Багира, успевшая смотаться в неизвестном направлении, обнаружилась на сцене в первых рядах выступающих. К огорчению зрителей, раздеваться танцовщицы не стали, и потому хлопали им несколько разочарованно. Дальше концерт продолжился по намеченной программе. Кого там только не было — гимнасты, школьный оркестр, жонглеры огнем, иллюзионисты... Пестрота зрелища быстро утомила глаза. Настя, в предыдущую ночь практически не спавшая, наверстывала упущенной на моем плече, и потому было совсем скучно. Я стала рассматривать приезжих. Они все, за исключением учительниц и ненормального парнишки, сидели через три-четыре ряда вперед от меня, поэтому видно было не очень хорошо. Тем не менее, я заметила одну массивную фигуру, выделявшуюся на фоне остальных. Фигура была длинноволоса, и я никак не могла определить ее пол. С одной стороны, такие могучие бицепсы едва ли могут принадлежать девушке. А с другой — едва ли парень наденет на себя такой чудесный топ с рюшами. — Мальчик? Девочка? Девочка? Мальчик? — вслух прошептала я. Настя открыла глаза и осведомилась: — Ты о чем? Такое впечатление, что ты беременна и теперь гадаешь, какого цвета покупать пеленки... — Я бы взяла зеленые, — сказала я. — Они универсальны. — Черные лучше, — не согласилась Настя. — Их можно особо не отстирывать, все равно ничего не видно. И все-таки, прежде чем мы продолжим обсуждение пеленок, скажи, о чем ты сначала говорила? Я показала ей непонятное существо. — Японский городовой, это ж Шварценеггер! — поразилась Кольчукова, окончательно просыпаясь и сползая с моего плеча. — А что он тут делает? Хороший вопрос. — Сидит, — вздохнула я. — Думаешь, мальчик? — Черт его знает. У меня близорукость, я не вижу отсюда. — Почему ты тогда очки не носишь? — Они испортят мое видение мира, — отрезала Настя. — Оно и так меня не устраивает, а тут и вовсе станет куцым, если ограничить его оправой. И вообще, не так уж плохо я вижу. — Может, это трансвестит? — вернулась я к изначальной теме разговора. — Наверное. Надо спросить Стеллу, она сидит ближе к нему, — и Настя принялась звать Костенко, которая сидела, покачиваясь вправо-влево в кресле. Кольчукова сумела докричаться до медитирующей (или что она там делала?) Стеллы не сразу. Еще некоторое время ушло на объяснение задачи. В самом разгаре этого нелегкого дела к нам подошла Мишка, сообщившая Насте, что та должна немедленно прекратить орать на весь зал о трансвеститах. Кстати, упрек был несправедлив — Кольчукова говорила тихо. Может быть, поэтому Стелла ее и не понимала. — Рита, какой черт надоумил нас сесть с краю? В середине она бы меня не достала! — игнорируя упреки Олимпиады Михайловны, с надрывом произнесла Настя. — Давай пересядем, — ляпнула я на свою голову. Но разве я могла знать, что Настя решит воспользоваться моим дурацким советом? Вообще-то, могла, но... Короче говоря, было уже поздно. Тем более что в середине ряда и впрямь были пустые места. Мишка, которую мы во второй раз за день довели до точки кипения, не сумела протиснуться за нами и пристала к Багире. Той идти за нами не хотелось, и она вяло отмахивалась от завуча, словно от надоедливого насекомого, и таки-отмахнулась. Бросив на нас последний взгляд, в котором плескалась ярость, Олимпиада ушла. Тут активизировалась Стелла, наконец-то понявшая, чего от нее хотят, и принялась активно жестикулировать и говорить, обернувшись к нам. — Хоть убей, я не могу разобрать, — раздраженно сказала Настя. — Какого художника эти дауны со сцены завывают так громко? К расшифровке Стеллиных знаков приступила я. В конце концов, я услышала слово "Серафима". — Девочка, — сделала вывод я. — Девочка по имени Серафима. — Офигеть, — вздохнула Настя. Дальше все шло обыденно и неинтересно. Я сама чуть было не задремала. Единственное, что на полминуты меня заинтересовало — это пьеса для виолончели авторства Кшиштофа Пендерецкого, называвшаяся Violoncello Totalle — и то лишь названием да фамилией композитора... Да, пожалуй, тем, что ее играл Егор. Я не ценитель подобной музыки, но на мой дилетантский взгляд исполнитель из него был не особенно хороший. Отметив это, я снова закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Где-то через полчаса из сонного состояния меня вывело выступление школьной рок-группы, певшей, вне всяких сомнений, бессмертный хит с повторяющимся припевом: "Резал вены под коленом, плохо резал, не разрезал". Ребята исполняли произведение так душевно, что вывели из спячки весь зал. На этой позитивной ноте концерт завершился. Толпа устремилась к выходу из зала, радостная и стремящаяся побыстрее покинуть эти стены. Мы с Настей решили переждать минуты самой сильной давки и остались сидеть на своих местах. — Привет, ты красивая, давай встречаться, — выпалил кто-то сзади. Я обернулась и с изумлением поняла, что фраза принадлежала Шварценеггеру... То есть, Серафиме. Мало того, адресовано предложение было мне. Вблизи она выглядела еще чудовищней — по-мужски широкие плечи, почти полное отсутствие груди, мышцы как у профессионального бодибилдера... На лицо она тоже была не красавицей — глубоко посаженные серые глаза, нос, когда-то, наверное, сломанный и сросшийся впоследствии криво... Ее наряд был ужасен — бежевое платье с пышной юбкой до пола, все в оборках, делало ее похожей на гигантский торт. Единственное, что в ее светлом образе было хорошего — это волосы, волнистые, длиной до лопаток, каштановые. Пока я сидела в прострации, Настя решительно заявила: — Рита встречается со мной! — Да ну, че она в тебе нашла? — удивилась Серафима. Кольчукова, для которой тема внешности была болезненной, не нашлась с ответом. — Да, мы встречаемся, — отмерла я. — Проваливай. — Нет, я не хочу! — чуть ли не заплакала эта в высшей степени странная особа. При этом вид у нее был такой, словно она напряженно раздумывает, чем бы еще нас поразить, но придумать не может. — Ты дура, Фима, смотри, как надо, — с энтузиазмом сказал кто-то из-за ее массивной спины. Через мгновение девушка-качок оказалась отодвинута в сторону, и на арену... В общем, вышел тот самый мальчишка, одержимый демонами. Теперь я смогла его рассмотреть. Самым интересным в его, пожалуй, заурядном среднерусском облике оказались глаза — зеленые и безумно хитрые. Эти глаза внимательно оглядели меня с головы до ног, после чего их обладатель переключился на Настю. Через секунду он рухнул на колени, хватая Кольчукову за руку и начиная нести ахинею. — О свет очей моей души, едва я увидел тебя с этой красной розой из погребального венка в волосах, я понял, что ты — моя единственная, неповторимая и греющая сердце, словно радиатор! Ты отличалась от этих краснощеких дегенераток величавой осанкой и аристократической бледностью рук, не ведающих вульгарного маникюра! Я считал дни до встречи со своей судьбой, и теперь — вот ты, здесь, рядом! Моя жизнь до тебя была скучна и невыразительна! — Сомневаюсь, — хмуро сказала Настя. — Чтобы ты с такими способностями к риторике заскучал? — Не покидай меня, о величественная каменносердная королева! — Рит, я его боюсь, — Кольчукова развернулась ко мне. — Драпаем отсюда. У меня не нашлось возражений, тем более что Серафима, кажется, придумала-таки реплику. — Стой, восхитительный светоч! — заорал этот сумасшедший. — Меня зовут Чернокнижник! Настя остановилась, чтобы ехидно осведомиться: — По паспорту? — Нет, по паспорту я Сергей. Барсов! — Ёперный театр, — пробормотала Настя. — Еще один с родственничками. Она набрала воздуха в легкие и закричала: — Вали в Сибирь! — Я пойду куда угодно, если там будешь ты! — Тьфу! — Настя взяла меня за руку, и мы выбежали из зала. Взяв в раздевалке внизу куртки, мы надели их на ходу, мчась со всех ног к Жилому корпусу — а мало ли, вдруг эти психи решат нас догнать? Бегом поднимаясь по лестнице на свой этаж, мы чуть не сбили с ног Стеллу. Она не обиделась, даже, скорее, обрадовалась встрече. — Рита, я видела, что к тебе подходила эта Серафима, — начала она. — Ну, подходила, — не стала спорить я. — Ей кто-то сказал это сделать. — Какая прелесть, — хмыкнула Настя. — Дай, угадаю — это были инопланетяне? — Нет! — а вот теперь Стелла обиделась. — Она говорила с кем-то по телефону, и я слышала что-то вроде: "Да, я к ней подойду, если ты хочешь". — Мало ли, что она имела в виду, — пожала плечами я. — Нет, она еще сказала: "Да, я запомнила, рыжая, зовут Рита", — Костенко торжествующе уставилась на нас. — Но... Какой в этом смысл? — растерянно спросила я. — Не знаю. Я просто хотела тебе это рассказать, потому что если бы я промолчала, то космос бы осудил меня, — с этими словами Стелла свернула куда-то. Наши комнаты были в направлении, противоположном ее движению. — Бред какой-то, — сказала Настя, проводив Костенко взглядом. — Может, Стелла это придумала? — Вряд ли. Она бы сочинила что-то поизобретательней, приплела бы Атлантиду, ноосферу, космос... А тут — слишком скромненько для нее, — покачала головой Кольчукова. — Ладно, пошли отсюда. Когда мы пришли в комнату, я спросила: — Когда тот сумасшедший сказал тебе свою фамилию, ты ее узнала, да? — Еще бы. Рита, ты б новости хоть иногда читала-смотрела... Барсовы тоже входят в Девятку Непогрешимых, как и Ольские. Жаль, я не узнала, из темной он ветви или из светлой... — Это как? — Не знаю-сколько лет назад их семья раскололась на два лагеря, пытающихся сжить друг друга со свету. Разногласие крылось в подходах к магии — соответственно, светлом или темном. Сейчас ветви официально считаются отдельными семьями, — пояснила Настя. Она принялась расстегивать рубашку, и я отвела взгляд. — Ляжем вместе? — спросила она. — Да. — Кровати бы сдвинуть. — Не получится, они привинчены к полу, — сказала я. — Во избежание, наверное, — вздохнула Настя. — Что, совсем намертво? — Совсем, — с сожалением кивнула я. — Перестраховщики, — недовольно сказала она. — Ладно, фиг с ними, и так поместимся. Все, я в душ. И она ушла, оставив меня наедине с разбушевавшимся воображением. Ишалес не замедлила воспользоваться моментом для того, чтобы появиться — привычно пройдя сквозь стену. — Я только на минутку: сказать, что скоро тебя ждет сюрприз, связанный с Египтянкой. Если я вмешаюсь, будет еще хуже. Береги Кольчукову, иначе плохо будет и тебе, и мне, — она прошествовала мимо меня, голая и гордая, и вышла в дверь. — Стой! — запоздало крикнула я. Ну да, запоздало. Черт. Не люблю сюрпризы, тем более, те, о которых говорят так невесело. После возвращения Насти в душ пошла я. Скрутила с собственно душа насадку и долго смотрела на струю воды, решая, будет ли считаться изменой использование ее несколько в ином назначении, чем положено. В конце концов насадку я вернула обратно. Не дождетесь. В душе я буду мыться, а все прочее оставлю на долю мальчишек. Потерплю, Насте наверняка скоро станет любопытно, и вот тогда... Я сняла цепочку со свечой с шеи и вознамерилась было положить ее на полочку у зеркала, но побрякушка не пожелала со мной расставаться. Я почти почувствовала ее недовольство и надела обратно. Ладно, не в первый раз и не в последний. Чем только я могла привлечь артефакт, во мне ведь ни магической силы, ни какого-то особого характера... Ну, ему виднее. И все же, о чем говорила Ишалес? Видела ли она будущее или просто сочинила сказочку от скуки — мол, потрясись от страха перед неизвестностью? Второе, конечно же, предпочтительней, но первое – вероятней, тем более что такой встревоженной демоницу мне видеть еще не приходилось. В растрепанных чувствах выйдя из санузла, в комнате я обнаружила одно из самых трогательных зрелищ — для меня, по крайней мере. Настя мирно спала на моей кровати, подложив ладони под щеку. Разметались по подушке темные волосы, а на лице застыло выражение вселенского спокойствия и умиротворения. Налюбовавшись, я осторожно, чтобы не разбудить, легла рядом, приобнимая ее за талию. Вот оно, мое тихое счастье, именно в этот момент — не омрачаемое ничем. К черту плохие мысли, пусть подождут утра. На этом я уснула. Мне снился двор между серыми пятиэтажками, очень похожий на тот, в котором стоял Настин дом. Не знаю, чей это был сон. Кстати, давно мы уже не видели сновидения друг друга... С чем это явление вообще было связано? Об этом я подумала, едва проснувшись — от стука в дверь. — Отопри замки, услада моего сердца! Твой черный король жаждет увидеть твой ангельский фейс! — Боги, у него что, бессонница? — раздраженно пробормотала тоже разбуженная Настя. Я открыла глаза. Электронные часы, стоявшие на столе, показывали горевшие красным цифры 04:23. Стук повторился. Кольчукова нехотя выбралась из моих объятий и босиком пошлепала к двери. — Я женюсь на тебе, о моя черная королева! — жизнерадостно сказал Чернокнижник. — В этом случае я скоро стану вдовой, возможно, тоже черной. Причем я стану причиной твоей смерти, — ответила Настя, не делая попыток открыть дверь. — Иди спать, дебил, и не мешай это делать нам. — Вот именно! — послышался возмущенный голос Лай. — Ладно, Кольчукову не жалко, но нас-то за что? — Если не спать ночью, могут замедлиться энергопотоки, — в беседу включилась Стелла. — Я влюблен, и ничто мою любовь не остановит! Я-ху! — Не сомневаюсь, что ты "ху", — еще неприязненней сказала Настя. — Вали отсюда. — Я умру! Я вскрою себе вены в прыжке с табуретки с удавкой на шее! — Отлично. В этом случае ты больше не будешь мне докучать. И почему только в качестве объекта обожания ты выбрал меня?! — у Кольчуковой был голос человека, который почти доведен до точки кипения и готовится к убийству собеседника. — Я увидел тебя на сцене и пропал! В мое дьявольское сердце вонзилось копье чистой и непорочной любви к тебе! — вдохновенно произнес Чернокнижник. — Да зачем же ты так орешь, на тебя сбежится посмотреть весь этаж! — укорила его Лай. — Пусть! Я не скрываю своих чувств! И мне не стыдно закричать о том, что это любовь, твои слова на три минуты так прожгли мою кровь... — он запел. — Прощай, — мрачно сказала Настя и принялась накладывать на комнату звуконепроницаемый барьер. В последнее время мы, привыкшие к шуму, прекратили его ставить, но навыки остались и даже пригодились. Завершив работу, Кольчукова вернулась в постель. Уткнувшись мне в плечо, она заявила: — Какой козел! — Да ладно, может быть, он и правда... — я обняла ее. — Даже если в его воспаленном сознании и правда возникло что-то такое по отношению ко мне, он все равно меня оскорбил, — кроме шипящей злости, в Настином голосе была еще какая-то затаенная, почти неразличимая тоска. — Почему? — спросила я. — Он сказал, что влюбился в мою внешность, — сказала она таким тоном, словно за подобное следовало незамедлительно отрубать голову. — Я не кукла, у которой есть только наружность, за которой — пустота. Я живая. У меня мысли, чувства, но этот урод решил не принимать их во внимание. Ненавижу! Я уткнулась лицом ей в макушку, не зная, что говорить. Настя не стала развивать тему, замолчала и прижалась ко мне сильнее. Когда я уже почти заснула, она неожиданно задала вопрос, который мне был как удар под дых. — А ты меня любишь? Не знаю. Не знаю... — Наверное, — сказала я, когда пауза совсем затянулась. — Но, так или иначе, если я исчезну, тебе будет от этого плохо? Я подумала, хотя вопрос, в общем-то, этого и не требовал. — Да. Однозначно, в самом деле. Так, как я привязалась к Насте, я не привязывалась ни к кому. Ни с кем не хотела быть вместе так сильно... Но считается ли это любовью? — Спасибо, — вдруг прошептала Настя, и я поняла, что она плачет.