Мгла

В это время года той, кого прозвали Бешеной Египтянкой — дебильное прозвище! - было особенно тоскливо. А когда ей было тоскливо, она предпочитала действовать активнее прежнего, ведь еще осталось столько виновных, столько несправедливо оставшихся жить, в то время как другие, куда более достойные, по их воле погибали. Закон жизни, развели бы руками циники. Египтянка законов не признавала из принципа. Правила существуют, чтобы их нарушать, верно? Она и была всегда — преступницей, нарушительницей, бунтаркой, белой вороной... Всегда одинокой, никогда — собой. Ей везде приходилось носить на себе маски — иногда даже более кричащие, чем ее настоящая натура. Маски были необходимы, ненавидимы, тяжелы. Они помогали, в то же время мешая. Часто прирастали к лицу так сильно, что отдирать приходилось не просто с кожей — с мясом. Она от них устала. Она поклялась себе — как только с местью будет покончено — уедет куда-нибудь в глухую деревеньку, поселится где-нибудь на отшибе и больше никогда не станет притворяться и играть чужие роли. Работы был непочатый край, и убийство всех, кто был причастен к той самой смерти, стало бы невозможным без помощи одного артефакта. Помнится, она тогда, в первый же день пребывания в "Аниоре", проникла в хранилище, не ища чего-то определенного и желая только получить силу. Магический предмет сам нашел владелицу, пробив стекло камеры и упав Египтянке под ноги. Это был кулон в форме свечи, отлитый из металла, похожего на золото. О нем не было никакой информации ни в книгах, ни в м-Интернете. Но опытным путем она установила, что ношение свечи увеличивает магическую силу в десятки раз — то, что и требовалось. Теперь, с такой поддержкой, она могла осуществить задуманное. Отомстить за сестру и за себя — за годы, проведенные в психушке, годы, выпавшие из памяти намертво — к лучшему, конечно, но она потеряла из-за этого столько времени... Ее свели с ума, и собрать себя по частям было сложно, однако для одержимых ненавистью нет непреодолимых препятствий, и она, с трудом восстановив связь между душой и телом, сбежала. Немного придя в себя, она раздобыла фальшивые документы и отправилась в школу — больше судить и карать, чем учить. Долго выжидала и присматривалась, а потом перешла в наступление... Сейчас ей было тоскливо, и потому она решила закончить все как можно быстрее и исчезнуть. Пропасть, словно и не было ее никогда на свете. Никогда не существовавшим людям нет нужды скрываться и прятать лицо. *** Утром нужно было снова идти на занятия. Я уже и забыла, каково это — приходить вовремя на первый урок, потому что меня с него вечно снимали, находя какое-нибудь очередное поручение. Однако теперь, когда должный прием ЛМИшникам был оказан, все возвращалось на круги своя. Ненадолго и не совсем, поскольку близился Новый год и каникулы. Тем не менее, от учеников требовали строгой дисциплины, дабы не уронить в глазах гостей репутацию школы. Глупо. Мы с Настей проспали, а все из-за Чернокнижника. Я почти согласна разделить ее недовольство по поводу его чувств. Столкнувшись на выходе с сестрами Белозеровыми, мы пошли к кабинету Основной магии. Урок начался десять минут назад, и у нас были бы все шансы на него успеть, если бы не гости — с их прибытием занятия начинались тогда, когда и должны были. Увы. Багира, впрочем, не стала нас отчитывать — она сама выглядела невыспавшейся и прекрасно нас понимала. Сзади нашей парты разместились Чернокнижник с Серафимой — засада, окружают! У Насти было такое лицо, словно она увидела вместо них россыпь тараканов. Стало быть, эти ушлые ребята распределились в наш класс. Надо же, я и не думала, что Серафима первоклашка, на вид она старше, впрочем, чересчур длительные тренировки в спортзале прибавят возраста кому угодно. Сев за парту, я почувствовала на себе ее взгляд, который она не отводила до самого звонка. Я не оборачивалась. Помимо уже упомянутых личностей, из ЛМИ здесь присутствовал еще один мальчишка — шатен, цвет глаз я не рассмотрела, потому что сидел он на другом конце класса. Он выглядел щуплым в не по размеру просторной спортивной кофте болотного оттенка. Багира сегодня старалась. В отличие от предыдущих ее уроков, на которых она быстро и невнятно объясняла тему и садилась листать журналы или зависала в м-Интернете, сейчас она подробно и обстоятельно рассказывала о нанесении рун на тело и последствиях этого нанесения. Может ведь, когда заставляют обстоятельства. Все, теперь в "Аниоре" до конца третьей четверти воцарится порядок, думала я. Зря. Следующей по расписанию стояла алгебра. Подходя к закрытой двери, я чувствовала знакомую тревогу. Как бы не получить еще один труп... Подарок под Новый год. Стук ничего не дал. Подергав ручку и убедившись, что замок крепко заперт, я отошла от него. Настя же была упряма, как и всегда, и принялась открывать дверь, однако колдовство было бесполезно — лишь обычный ключ мог бы здесь помочь. — О песнь моего сердца, позволь мне расправиться с этим досадным недоразумением, мешающим тебе войти! — Чернокнижник, разумеется, оказался рядом. Он принялся копаться в кармане, извлекая и перекладывая в другой разнообразные вещи — пряжку от ремня, бусину из розоватого пластика, обломок лазерного диска, презерватив в пакетике, ампулу с каким-то лекарством, маленького резинового утенка, черепок от чего-то керамического и много прочей дребедени, которой в принципе было не место ни в чьих карманах. Вынув шпильку, он стал ковыряться ей в замке. Через пару минут в механизме что-то тихо щелкнуло. — Проходи, о сиятельная! — Чернокнижник галантно приоткрыл дверь перед Настей. Та шагнула было внутрь, но потом отшатнулась и зло сказала: — Это становится традицией! Я заглянула в кабинет. Что ж, к крови и расчлененке я, пожалуй, уже привыкла. Над доской красовалось послание привычного содержания: "Никто не спасется". Да, Египтянка, освободившаяся от хлопот по апгрейду школы, вновь взялась за свое. Наблюдать за тем, как бледнеют лица сунувшихся в класс Серафимы и Чернокнижника, было приятно. — И почему только нам так везет? — вздохнула Лай. — Нет бы эти мертвяки попадались параллелям! — Рекам судьбы виднее! — одернула ее Стелла. — Ага. Сто процентов. Кто-то позвал КИСов, и теперь они уныло бродили в окрестностях. Также сюда прибежала Олимпиада Михайловна, заглянула в кабинет, упала в обморок и была унесена в неизвестном направлении. В общем, ничего необычного. На перемене стало известно, что жертвой Бешеной Египтянки пала еще одна учительница — по английскому языку у четвертых-пятых классов. Говорили, что ее кровью изрисовали полстены, изобразив на ней лишенные смысла беспорядочные иероглифы. Кто-то из учеников сфотографировал это на мобильник и радостно демонстрировал всем желающим. Гости были в шоке. Мы же хранили флегматичное спокойствие. До конца уроков больше происшествий не было, что многих разочаровало. Мы с Настей отправились прогуляться по двору. Там-то нас и застигли неугомонные Чернокнижник и Серафима. К ним присоединился щуплый шатен, видимо, оказывавший моральную поддержку. Романтика прогулки была жестоко убита, и я испытала желание не менее жестоко расправиться с нарушителями спокойствия этого сияющего белизной снега дня, царившего во дворе. Эх, а так здорово было идти, держа Настю за руку, мирно переговариваясь обо всем и ни о чем... — Прекраснейшее создание... — начал Чернокнижник. — Отвали, — сказала Настя с досадой. — Ты куда-то шел? Продолжай путь. — Мой путь пролегает рядом с твоим! — То есть, это параллельные прямые, которым не положено пересекаться, — кивнула Кольчукова. — Какого ж черта ты идешь против геометрии? — Геометрия бессильна перед моей чистой, словно пропущенный через марлю спирт, любовью! В этот момент в разговор решила ненавязчиво влезть Серафима: — Рита, а что ты делаешь сегодня вечером? — Общаюсь со своей девушкой. — А может... — Вряд ли, — никакой радости по поводу беседы с Серафимой я не испытывала и желала скорейшего окончания этого тягостного процесса. Между тем вновь ожил Чернокнижник (почему у него вообще такое прозвище?): — Мой светлый гений, давай проведем ночь за вызовом демонов? — Боюсь, это закончится жестоким экзорцизмом. Я изгоню из тебя все, что изгоняется, включая буйную фантазию и больной разум, — ответил светлый гений. — Главное, чтобы побольше крови, — серьезно сказал доселе безымянный мальчишка, у которого, как оказалось, были серые глаза. — Они, походу, в своем колледже все с протекающей крышей, — вздохнула Настя. — Пошли, забаррикадируемся от шизофреников. Она потянула меня за собой к Жилому корпусу. — Я не верю, что они действительно так странно себя ведут в повседневной жизни, — сказала я, пока мы поднимались на третий этаж, где располагался чудесный широкий подоконник, на котором здорово было сидеть, глядя на копошащихся во дворе людей. — Они словно играют на публику. — Угу. Меня смущает только одно: публика — это в основном мы. Нет, этот Барсов, кажется, по жизни клоун, но Серафима и мальчишка-раб выглядят адекватно... — Я не заметила, что он раб. — На татуировку наложено маскирующее заклинание, — пояснила Настя, усаживаясь на подоконник, который был свободен от постороннего присутствия. Слава богу... Чуть не сказала — богам, как любит говорить Кольчукова. — Почему ты всегда упоминаешь богов во множественном числе? — спросила я. — А ты думаешь, он там один? — задумчиво поинтересовалась она. — Вообще об этом не думаю, — призналась я. — Поверь, их много, и они постоянно спорят друг с другом по поводу человеков. Каждый настаивает на своем, и на выходе мы имеем нынешний бардак в мире. Я только покачала головой. — Неужели я тебя не убедила? — нахмурилась Настя. — А с сектантами прокатывает. Как подойдет какая-нибудь овца, спросит, верю ли я в бога, а говорю, что да, и не в одного. Они так удивляются... Я улыбнулась, представив себе такую ситуацию. Настя обняла меня за плечи и замолчала. — Завтра поедем в "Слепого купца", — сказала она минут через десять. — Я внезапно вспомнила о голубой мечте детства — собрать кубик Рубика. Но чтобы его собрать, надо его купить. — Думаешь, он там будет? — Надеюсь. До конца дня мы успешно прятались от излишне назойливых поклонников, но поздним вечером, когда мы уже ложились спать, они нас все же достали. — Любовь моя, я посвящу тебе поэму! Настя застонала и заткнула пальцами уши. Я подошла к двери и поинтересовалась: — Почему ты пристаешь к Насте? Она ясно дала тебе понять, что... — Тебя не спросил, рабское отродье! — Ну, все, — Настя вскочила с кровати и лихорадочно принялась копаться в сумке в поисках телефона. — Ты, козел, если еще хоть раз оскорбишь Риту, я лично выцарапаю тебе глаза! Алло, охрана, немедленно уберите от двери моей комнаты этого психа! Охрана, о которой она столь редко вспоминала, сработала оперативно, и почти сразу же за дверью раздались разговоры на повышенных тонах. — Я Барсов! — вопил Чернокнижник. — Мать вашу, чтоб вас всех олени съели! — Уходите отсюда немедленно, — терпеливо отвечал ему мужской голос. — Иначе мы будем вынуждены применить силу. — Я вашу силу знаете где вертел?! — Александр Михайлович, позвольте мне сломать ему руку, — садистски-томно попросил женский голос. — Нет. — Ну, пожалуйста! — Нет. — Моя охрана вас всех уделает! — Чернокнижник не собирался сдаваться. Еще через минуту в тамбуре началось выяснение отношений двух отрядов боевых магов, за неимением места плавно перетекшее в коридор. Снаружи захлопали двери — столь эпическая схватка не могла не привлечь внимание публики. — Е-мае, что ж я наделала, — вздохнула Настя. — Извини... — Опять начинаешь? Даже не вздумай чувствовать себя в чем-то виноватой. То, что он тебя оскорбил — это лишь повод для войны. В коридоре, судя по звукам, шло смертоубийство. Игнорируя это, Настя продолжила: — И вообще, если он хоть еще один раз ляпнет что-то в твой адрес, я его расчленю и закопаю. — Спасибо... Снаружи доносился мат и грохот. Вдруг в нашу дверь постучали. — Ольская, немедленно открой, — это был голос директрисы. Настя показала двери неприличный жест, но все же подчинилась. — Это возмутительно, — сказала Селена Ингваровна, цепко глядя на нее сквозь стекла очков. — Ты позоришь наше заведение. — Слово "заведение" у меня ассоциируется только с прилагательным "увеселительное", — сообщила ей нимало не смутившаяся Настя. — Школа — она и в Африке школа, поэтому... — Заткнись, — резко перебила ее директриса. — Ты сейчас же отзываешь своих громил, иначе... — Что — иначе? Исключите меня? Флаг в руки. Сообщите родственничкам? Им плевать, что я тут вытворяю. — Ты отзываешь своих громил, — холодно повторила Селена Ингваровна. — Не раньше, чем они одержат победу над противником, — фыркнула Настя и крикнула в сторону сражения: — Вперед, воины света! — Тогда мне придется прекратить это самой. Директриса вышла в коридор. — О, да она жжет, — хмыкнула Настя, выглянув туда. — В прямом смысле слова, сделала зачем-то огненную стену. — Ольская, выйди и принеси свои извинения Сергею! — Щас, только тапки натяну. И пойду... нести. — Не надо, я сам виноват, — внезапно вмешался Чернокнижник. — Я был слишком настойчив, а моя дама сердца, кажется, хотела спать. — Аллилуйя, он это понял! — покачала головой Настя. — Охрана, отбой! И тихо добавила: — Надеюсь, вы им все поотбивали... Шум утих, противоборствующие группировки разошлись, даже Селена Ингваровна не стала отчитывать зачинщиков. Мы выключили свет и легли спать. — Блин, я теперь так переживаю, — сказала Настя, перевернувшись на спину и глядя в потолок. — Вдруг кто-то из моей охраны ранен из-за моей тупости? — Вряд ли они дрались в полную силу. — Мало ли... Идиотов хватает. Я все же им позвоню, — Настя встала, нашла мобильник и набрала номер. — Александр Михайлович, у вас все в порядке? Никто не пострадал? Выслушав ответ, она успокоилась. — Хвала богам, все целы, аж от сердца отлегло. Позже, глядя на мирно спящую Настю, я думала о том, что, в сущности, почти ничего о ней не знаю. И случай с охраной был этому подтверждением — я и не предполагала, что Кольчукову может обеспокоить их состояние... Однако это, скорее, мои проблемы — люди иногда оказываются лучше, чем о них думаешь. От этих мыслей я поежилась и крепче обняла Настю. Она мне дорога, так или иначе, и ничего из того, что я успела о ней узнать, не говорит против нее. Она бывает резка и откровенно груба, но это скорее прикрытие для ранимого характера... Ей хочется быть любимой. Могу ли я это ей дать?.. В первой половине следующего дня не происходило ничего интересного. Уроки проходили как обычно, и даже Чернокнижник притих, хотя это явно было затишье перед грядущей бурей эмоций. Серафима продолжала бросать на меня влюбленные взгляды, но ничего сверх этого себе не позволяла. Она вообще производила впечатление молчаливой девушки... Хотя все-таки назвать это могучее существо девушкой язык не поворачивается. На занятиях она не блистала, даже очень не блистала, и я решила, что она не разговаривает потому, что ей просто не о чем. После уроков, в столовой, случилось очередное выступление Чернокнижника, повергшее в подстолье всех при том присутствовавших. Мы тогда сидели, никого не трогая, у стеночки, я уговаривала Настю поесть, поскольку те две ложки каши, которые я убедила ее проглотить до этого, явно не могли считаться полноценным обедом, но, конечно же, такая идиллия долго продолжаться не могла. На горизонте нарисовалось знакомое трио. Приблизившись, Чернокнижник сразу дал понять, что он собирается вытворить что-нибудь эдакое: он рухнул перед Настей на колени. — Великолепнейшая! Я еще не успел написать поэму о тебе, но я сочинил маленькое стихотворение. Только послушай! Поскольку он говорил более чем громко, на него устремилось множество взглядов, чего он и добивался. Прокашлявшись, поэт с осыпавшимся шифером выдал следующее: — Как термоядерная установка Три тыщи триста тридцать два, Меня размазала ты ловко В пространстве стен и потолка. На моем сердце гравировку Оставила любовь моя, Как термоядерная установка Три тыщи триста тридцать два. В большом коллайдере частицы, Столкнулись мы. Прими меня, Чудесная стальная птица Три тыщи триста тридцать два! Все стихли, пытаясь осмыслить неожиданное столкновение с прекрасным. Настя смотрела на улыбающегося от уха до уха Чернокнижника с ужасом. Со стороны входа донеслись одинокие аплодисменты, посмотрев туда, я увидела Ирен. — Браво, — сказала она, тряхнув рыжими волосами. Начальница КИСов опять была одета как на пляж, словно не оставались до Нового года считанные дни и словно она сама не находилась на работе — полосатый топ на тонких бретельках, шлепки, шорты. Сложно было представить себе что-то более не вписывающееся в готичные интерьеры школы, обильно украшенные мишурой и искусственным снегом... — В тебе пропадает охренительный дар стихотворца. Чернокнижник на нее даже не обернулся, он гипнотизировал взглядом Настю. Наконец, та отмерла и сказала севшим голосом: — Это уже не лечится. — И не надо! — Ты псих. — Почему ты его динамишь, а, девочка с двумя фамилиями? — поинтересовалась Ирен. — Такой жених, с такими талантами... И она расхохоталась. — В самом деле, такой милый мальчик, — фыркнула какая-то старшеклассница, сидевшая за соседним столиком. — Заебали, — чуть слышно прошипела Настя и заорала: — Я тебя ненавижу! — От любви до ненависти один шаг, и обратно тоже, — оптимистично заявил Чернокнижник. Кольчукова, злая до умопомрачения, смотрела на него с такой неугасимой яростью, что его проняло. Он молча (!) встал с колен, что-то тихо сказал своим сопровождающим и очень быстро куда-то убрался. Но напоследок он оглянулся на Настю, и я поняла, что это не просто игра на публику — он в самом деле влюблен. И вот только тогда мое сердце словно что-то укололо, совсем легонько, но ощутимо. Ревность. Поздновато, казалось бы. Я обняла за плечи Настю, та осторожно освободилась от моей руки и попросила: — Пойдем отсюда, пожалуйста. Мы вышли из столовой, и через несколько шагов Настя резко развернулась и прижала меня к стене. Окинув меня взглядом, который я не могла охарактеризовать иначе как "жадный", она положила руку мне на затылок и прижалась к моим губам своими, целуя меня так отчаянно, словно в последний раз. — Ты чего? — спросила я, когда выдалась "рекламная" пауза. — Я люблю тебя, — сказала она, глядя на меня в упор. — А я — тебя, — искренне ответила я, подаваясь вперед, чтобы прижаться лбом к ее лбу. Я была идиотически счастлива из-за того, что она здесь, со мной, из-за того, что она сделала ТАКОЕ признание... — Блин, вы что, правда... — раздалось откуда-то слева. Там стоял Чернокнижник, до глубины души пораженный увиденным. — Иди ты… — посоветовала Настя. — Из-за тебя я скоро начну материться, как сапожник... Вдруг на плече неудавшегося Ромео обозначилось какое-то шевеление. Что-то темное шустро сбежало по Барсову вниз, на пол, и направилось к нам. — Боги, это что, крыса?! — завопила Настя, а секундой позже, заметив светящиеся красным глаза зверька, прибавила громкости: — Мертвая крыса?! — Потому у меня и прозвище — Чернокнижник, — пожал плечами помрачневший Барсов, шагнул к крысе и посадил ее обратно на плечо. — Я некромант, маг вуду и спиритист. Все то, что так не нравится девушкам. И он ушел. — И я опять кругом виновата, — вздохнула Настя, обнимая меня. — Нет бы ему сразу отстать, когда я сбежала от него в первый раз... — Не расстраивайся, — да, в утешениях я не сильна, иначе не пыталась так беспомощно подобрать слова. — Рано или поздно он уедет. — Ага. Через три месяца. Если бы он кривлялся до последнего, было бы легче, — с какой-то детской обидой сказала Кольчукова. Мы простояли еще с четверть часа вот так — молча и в обнимку. На нас косились выходящие из столовой, но ничего не говорили — пока оттуда не явилась Олимпийская Мишка. Разумеется, она тут же припомнила все старые обиды и ринулась в атаку: — Если я еще раз увижу вас так, вы обе к директору пойдете! — И почему ее Египтянка не убила? — грустно спросила Настя шепотом. — По закону подлости. — Что это вы там шепчетесь? У вас какие-то тайны от завуча? — гневно поинтересовалась Олимпиада Михайловна. — Ясное дело, — откликнулась Кольчукова. — Вам без чужих тайн наскучит жизнь, вот мы и заботимся, чтобы она вам не надоела, а то еще в ванной повеситесь. — Малолетняя хамка! — Уж какая есть. До свидания. Нет, не то чтобы я хотела свидания с вами... Сообразив, что еще немного, и Настю будут убивать, я поспешно ее увела.