Мгла

— Алло? — Рита, я в аэропорту, — раздался из трубки голос папы. — Сейчас получу багаж, закину его в гостиницу и буду свободен. Когда и где мы сможем встретиться? — Даже и не знаю, — растерялась я. — Рит, если что — мой водитель будет счастлив тебя отвезти куда захочешь, — сказала Настя, заглядывая в зал. Я благодарно кивнула ей и спросила у папы: — Где твоя гостиница? Меня подвезут... ...Вы когда-нибудь ездили на черном БМВ в сопровождении шести джипов охраны? Прочие машины шарахались с нашего пути. Нет, я бы доехала и без этой кавалькады, но Настя решила отправиться со мной в качестве моральной поддержки, и это все решило. Толпы телохранителей заняли свои места, и колонна автомобилей тронулась. Я отговаривала Настю, но она упрямо заявила: — Я с тобой. Хотя бы просто посижу в машине. Ну, в конце концов, мне с ней и вправду спокойнее. Мы подъехали к гостинице, в ресторанчике которой меня ждал папа. Когда мы припарковались, я поймала себя на мысли, что боюсь. Я не ощущала отца как родного человека — так же, как и мать. Однако та не делала даже попыток к повторному сближению, а с папой были шансы. Настя пошла со мной. Ее бодигарды, соответственно, тоже. Они были разнотипны: от изящной помощницы Александра Михайловича и хлипких на вид магов до двухметровых громил-"шкафов". Папу я увидела сразу — он сидел за столиком у окна... Не один. Рядом была женщина, примерно его ровесница, брюнетка с копной мелких кудряшек. Моя мачеха, полагаю. Наше торжественное появление, конечно же, не привлекло никакого внимания. А то, что официанты растерянно хлопали глазами, глядя на эту ораву, да непонимающе переговаривались посетители, это ерунда. Телохранители спокойно расселись, а мы с Настей продефилировали к столику моего отца. — Здравствуй, папа. — Привет, Рита. Ты так... изменилась. — Покрасилась в рыжий цвет, вот и все. — Да нет, дело не в этом... Ну да ладно, садитесь, девочки. Рита, ты же познакомишь нас со своей спутницей? — А ты нас со своей? Брюнетка, на протяжении нашего диалога оценивающе оглядывавшая меня, чуть слышно хмыкнула. — Да... Да, конечно, это... — папа замялся, но потом твердо сказал, как отрезал: — Моя жена, Наталья. — Тетя Наташа, — улыбнулась она мне накрашенными яркой помадой губами. Глаза при этом остались холодными, как у змеи. Нет, взаимной симпатии не предвидится. — Очень приятно, — ответила я, невольно взяв тон а-ля "проводы ушедшего в мир иной". Вселенская скорбь и невозможность растянуть в улыбке губы. Хоть убейте. — А это Настя, — представила я Кольчукову, и, посмотрев на напряженное лицо папы, вдруг поняла, что мне хочется сделать ему больно... или хотя бы очень сильно удивить. И у меня был способ. — Моя девушка. Взметнулись вверх брови Натальи, не сдержала усмешку Настя, неверяще нахмурился отец. Первой опомнилась "тетя Наташа". — Да, в наш просвещенный век молодежь часто совершает поступки, непонятные для старшего поколения... — снова поползли в стороны накрашенные губы, но глаза выдавали ее с головой. Она испытывала ко мне неприязнь, усиливающуюся с каждой минутой. То же ощущала и я по отношению к ней. Стало быть, любить у вас — это "совершать поступки"?.. — Простите за вмешательство, — в разговор вступила Настя. — Наталья, вы гомофоб? Ну, что сказать, один-один. Однако это все же моя словесная битва... Битва за папу, кстати. Мачеха боится, что я его отберу. Что заставлю жить здесь или взять меня с собой в Америку. Желание причинить боль утихло, сменившись каким-то предельно трезвым и рассчетливым состоянием. Нет уж, папа, полностью ее ты не будешь, я тоже займу место в твоем сердце... отвоюю. — Прости, что не сказала по телефону, — виновато сказала я ему, однако вины не чувствовала. — Нет, ну что ты... Это же замечательно, первая любовь... — растерян и деморализован. Ну, уж извини, так вышло. — То есть, ты не против? — уточнила я. — Нет, разумеется, нет... — В Америке много однополых пар, — ввернула Наталья ни к селу ни к городу. — Рита, ты полетишь с нами? Мы оформим тебе визу, — папа оправился. Наталью перекосило. — Нет, я не могу. Ведь тут Настя... и моя школа. — В Америке тоже хорошие школы, — он, кажется, не был уверен в своих словах. — К тому же, я не знаю языка. — Выучишь, ты же у меня умница, — на этих словах папы я поняла, что как минимум один родитель у меня есть не только де-юре, но и де-факто. Вот и хорошо. Мы посидели в ресторанчике еще минут пятнадцать, съели по пирожному, папа уговаривал меня лететь с ним, хоть неуверенно. Все же в его планы я пока не вошла. Я отказывалась. Спрашивал, удобно ли это, что я живу у Насти. Настя ответила, что все прекрасно и удобно. На прощание папа сказал мне: — Ты очень сильно повзрослела. Я кивнула, приняв это к сведению. Впрочем, я знала это и раньше, не так ли? У папы была работа, поэтому этой ночью он возвращался в Америку. Обещал звонить, и я верила этому обещанию. Хэппи-енд. Все плачут от счастья, вытирая слезы бумажными платочками. И только я стою в смешанных чувствах — все-таки поле битвы осталось не за мной. Но и не за Натальей — не полностью, по крайней мере... Ну, могло быть значительно хуже. Выше нос! — Неприятная эта Наталья, — сказала Настя, когда мы сели в машину. — Я параноик, наверное, но мне кажется, что она наговорит твоему отцу гадостей про тебя. — Мне тоже. Но тут ничего не поделаешь. — Ох уж эти дела семейные, — вздохнула Кольчукова, кладя голову мне на плечо. — Давай вечером куда-нибудь махнем, развеемся? — Давай. Куда? — В театр, — с неожиданной готовностью ответила она. — В музыкальный, на оперу. — Я за. Кольчукова отправила кого-то из телохранителей за билетами, мотивируя это тем, что они все равно ничего не делают. Ближе к вечеру мы стали неспешно наряжаться — настолько неспешно, что едва не опоздали. Но, на мой взгляд, вид Насти в декольтированном "маленьком черном платье", накрашенной и с кудряшками, все окупал. По сравнению с ней, похожей на сказочную фею из-за хрупкости и огромных глаз, подчеркнутых косметикой, я чувствовала себя замухрышкой. Настя, правда, имела свое мнение по этому поводу. — Я как дура на этих каблуках, — хмурилась она перед зеркалом. — И вообще, бледная, как моль. Ты, вон, яркая, а я... — Ты чудесно выглядишь, — искренне сказала я. — Пошли, а то Александр Михайлович как-то намекающе на часы посматривает. В театр мы тоже заявились с помпой. Одетые в одинаковые (!) костюмы бодигарды, конечно же, абсолютно не палились. И то, что они все набились в небольшую ложу, не рассчитанную на присутствие такого количества народа, тоже выглядело вполне естественно. Настя, разделявшая мои взгляды, возмущенно уставилась на них: — Вы что, так и будете тут торчать до конца спектакля? — А мы вам мешаем? — с неподдельным сожалением спросил кто-то из толпы. — Мне дышать нечем! — Вставьте силикон, — посоветовал все тот же голос и озадаченно затих, сообразив, что ляпнул. Александр Михайлович недобро прищурился и стал раздавать указания, кому идти в коридор, кому — в партер, а кому остаться. Сам же он вышел, таща кого-то на буксире — видимо, того самого фаната силикона. — Идиот, — процедила Настя, опуская взгляд вниз, на предмет разногласий, чуть приоткрытый декольте. — Идиот, — согласилась я. — Все у тебя там нормально... Она улыбнулась. — Рит, ты чудо. Надеюсь, помада на губах тебя не испугает? Помада меня не испугала. А тут еще очень удачно потушили свет, и сидевшие с нами телохранители тактично не обратили внимания на наш поцелуй. К сожалению, его пришлось прервать — началась опера. Это была "Кармен" Жоржа Бизе. На итальянском, между прочим, что лишило нас последнего шанса понять, о чем поют... Впрочем, оперное пение — вообще штука интересная, там даже если текст русский, все равно слова почти не различимы. Первое действие мы — как и большая часть зала -честно сидели и слушали, подглядывая в программки, чтобы быть уверенными в том, что ничего не пропускаем. Антракт решили пересидеть на местах, поскольку ринувшиеся в буфет люди грозили нас смести. Ну, мы и так не скучали. Телохранители продолжали тактично отворачиваться. На втором действии интерес приугас, но мы, как и прочий народ, продолжали дисциплинированно слушать, пару раз сверившись с программками. На антракте мы предприняли вылазку в буфет. Охрана успешно обеспечивала нам безопасность и проход между другими проголодавшимися. Мы даже успели занять столик. А вокруг уже лихо закладывали за воротник, полагая, что приобщаться к искусству на трезвую голову не стоит. Тихо переговаривающиеся старушки неподалеку от нас смотрели на это со справедливым возмущением и некоторым ужасом. "Деградация нации..." — донеслось до меня. — Время, когда элитная культура не имела сколько-нибудь значимых конкурентов, прошло, — задумчиво сказала Настя, тоже это слышавшая. — Теперь бал правит поп... и дайте боги, чтобы это было не от слова "попа". — Осуждаешь? — Кого? — уточнила я. — Попсу. — Не-а. Она тоже бывает разной, у нее не только дебильное лицо нынешней эстрады. Рок, это, в принципе, та же поп-культура, только поприятнее в плане текстов. И лично мне он очень даже... — А опера как была достоянием немногих, так им и останется? — с неожиданной для самой себя грустью спросила я. — Ну да, и разве это плохо? Прикинь, если бы по радио транслировали только классику. Я бы повесилась. Нет уж, новому времени — новые песни, — категорично помотала головой Настя. — Ну, и старые забывать тоже не стоит, ясен пень. Третье действие характеризовалось ощутимым спадом интереса со стороны зрителей. Кольчукова вдруг спохватилась, что мы, "как идиотки", сидим без биноклей, и кого-то за ними послала. Принесли. Кармен спела свою знаменитую хабанеру, по залу прошла волна оживления. Даже ослабло похрапывание сзади, где кто-то из охранников сбежал от высокого в мир сновидений. Перед четвертым действием народ снова понесся в буфет, набираться сил. Нам сил хватало и так, даже с избытком. Телохранители на сей раз притворились спящими. Хотя насчет некоторых я сомневалась — уж больно натурально это выглядело. Впрочем, мне до этого дела не было — ну, усыпили голоса певцов пару бедолаг, подумаешь. У меня рядом была Настя, требующая внимания и ласки. На четвертом действии зрители по большей части дремали с открытыми глазами... До тех пор, пока кто-то не начал подпевать, тоже по-итальянски, голосом изрядно набравшегося человека. Это внесло в представление изюминку, превратив арию в дуэт. Надо сказать, вышло недурно. К счастью или сожалению, подвыпившего певца быстро утихомирили. Наконец занавес опустился. Культурно обогащенные люди бурной рекой потекли к выходам, выворачивая на своем пути камни и поднимая ил со дна... Ох, что-то я не то говорю. Тоже соприкоснулась с прекрасным, теперь такое состояние эмоционального опустошения — подобное бывает после того, как прочитаешь по-настоящему хорошую книгу или посмотришь качественный фильм. Потрясающая позитивная встряска. В машине по радио играло что-то шансонистое, резко контрастирующее с недавно услышанным. — Непостижимы грани искусства, — пробормотала Настя, поудобнее устраиваясь в моих объятиях. *** Ирен Сокольную не покидало ощущение, что ее потихоньку затягивает опасная трясина. Сначала она даже всерьез заподозрила идиота-начальника в том, что он подозревает о ее связи с Багирой, однако, с трудом нашарив в его голове мысли, Ирен сообразила, что паникует напрасно. И, в качестве маленькой мести за испуг, начала нести ахинею, отвечая на вопросы аналитиков. А те с чего-то взяли, что в "Аниоре" девушки тесно общались, и потому с энтузиазмом привлекали Сокольную к созданию психологического портрета преступницы. — Как вы думаете, какую роль для Багиры Хмель играет семья? — По-моему, это больная тема для нее. Она рассказывала, как в детстве ее совратила двоюродная бабушка. Мне кажется, что это нанесло ей незаживающую душевную рану... — Бабушке? — Багире! — рявкнула Ирен, на пару мгновений выпадая из образа. — Извините. А что еще она говорила о своем детстве? — Что ей приходилось вставать в пять часов утра, чтобы отвести корову на пастбище. — Какую корову? — Пятнистую. Она ее обожала, но злые родители пустили ее на мясо... — Уточните, кого именно? — Багиру, блин! А учителей валила корова! — Вы в этом уверены? Ирен зажмурилась и досчитала до десяти. — Да, так оно все и было, — скорбно кивнула она, открывая глаза. — Школа подверглась атаке кровавой буренки. Аналитики кивали с непроницаемыми лицами, и Сокольной не нравилось их равнодушие. Ей хотелось, чтоб они хотя бы удивлялись. — А еще у нее в детстве была богатая коллекция свечей. Однажды она зажгла одну, пламя перекинулось на другие, и загорелся весь дом. В этом пожаре погиб отчим Багиры. Но она была довольна, потому что он ее насиловал. — Что вы еще об этом знаете?.. От аналитиков Ирен ушла с чувством морального удовлетворения. Они не идиоты, конечно, понимают, что все ее рассказы — бред, но решат, что этот бред был сперва озвучен Багирой и приобщат материалы к делу. Флаг в руки, исследуйте и анализируйте, уважаемые. Ирен воспользовалась служебным порталом в Сочи. Телепортироваться она не рискнула, потому что чувствовала себя ходячим полутрупом, как и всегда по утрам. А квартирка Багиры находилась недалеко от вокзала. Экс-Египтянка еще сладко спала. Ирен подошла к постели и резко сказала: — Бу! Багира зашевелилась и перевернулась на бок, накрывая голову подушкой. — Отстань, я сплю, — невнятно послышалось оттуда. — А я уже нет, — Ирен стащила с любовницы одеяло. В комнате было прохладно, а Багира спала голой, поэтому валяться дальше на кровати не могла. Бросив в Сокольную подушкой, она села по-турецки, скрестив ноги, и потянулась с закрытыми глазами. Ирен не умела смотреть на подобные вещи равнодушно. Как эстет в глубине души, она оценила вид стройного соблазнительного тела по достоинству, а как циничный материалист, не могла не полапать. — Ниже, — лениво велела Багира, не открывая глаз. — Не сейчас, — с сожалением вздохнула Ирен. — Тебе опасно тут оставаться. — Почему? — Свеча сделала от тебя ноги, и поэтому большая часть защит на твоем обиталище неактивна. — Какая разница? — Багира запустила ладонь в вырез блузки Ирен. — Все рано никто не знает, где я... — Тебя вычислит любой специалист по аурам — возьмет слепок в школе и рано или поздно отыщет. — Мне некуда идти, — безрадостно призналась Багира. — Переедешь ко мне. Вот у меня с защитами все в порядке, да и кому придет в голову тебя там искать? — Пустишь в свою девичью берлогу? А дети-кошки-муж? — Отсутствуют, — пальцы Ирен погладили рельефный пресс Багиры и скользнули вниз. — Так я никуда не выберусь, — предупредила экс-Египтянка, закусывая губу от удовольствия. — Это верно... Ладно, собирайся. Полчаса хватит? — Издеваешься? Полчаса я буду укладывать только косметику! Ирен просидела, наверное, полдня, пока Багира металась по квартире, в муках решая, что брать, а что нет. Сокольная ее не торопила, молча сидя на кухне с чашкой кофе и сигаретами. Наконец сборы были завершены — к тому времени на кухне можно было вешать топор — Ирен не любила открытые окна. Без каких-либо видимых причин. В сочетании с курением итог получался неутешительный. — Я готова, — возвестила Багира, разгоняя руками клубы дыма. — Угу, — Ирен затушила сигарету прямо о столешницу и поднялась на ноги. — Если ты собираешься телепортировать меня к КИСам, пусть тебе потом будет стыдно, — сказала Багира. Ирен посмотрела на нее сочувственным взглядом, мол, довели стриптизершу до паранойи, и они покинули квартиру в Сочи.