Мгла

После разговора с Ритой у меня появилось ощущение, что она что-то скрывает. Неужели эта некромантская сволочь посмела хотя бы косо посмотреть в ее сторону? Я его прикончу. Загрызу. Сверну шею. Заживо растворю в серной кислоте, формула которой аш-два-эс-о-четыре! Пусть только попробует как-то ей навредить. Сидеть в четырех стенах было невыносимо, но и выходить, таща с собой эскорт из дюжины бодигардов, не хотелось. Египтянка — сука, а еще притворялась гламурной идиоткой... Встречу — сожру. Мне было скучно, хотелось увидеть Риту... Еще хотелось на улицу. Одной. Прогуляться под луной, пряча замерзающие руки в карманах куртки, посмотреть на светящуюся в луче фонаря стайку снежинок, медленно опускающихся на землю. И чтобы вокруг — ни души. Это осуществимо, мало кому придет в голову шляться по улице в полночь в пятнадцатиградусный мороз, надо только отвязаться от этих идиотов. Я вышла из зала на кухню, проверить, что делают Александр Михайлович с помощницей. Помощницы там не было, а вот сам начальник охраны сидел за столом, поставив на него небольшой чемоданчик с огнестрельным оружием. Хамство! Я тут, блин, периодически ем, а он взгромоздил какой-то грязный чемодан! — Александр Михайлович, вы бы убрали это со стола. — Извините, — поспешно сказал он, перекладывая портативную оружейную на пол. А потом, словно что-то вспомнив, вышел. Хлопнула входная дверь, кажется, начальник решил проведать подчиненных. Как неосмотрительно. Я взяла один пистолет, проверила, заряжен ли он. Заряжен. Серебряными пулями. Прекрасно, забираю, на ночных улицах можно встретить кого-нибудь нежелательного. Будет страховка, вдобавок к магии и клыкам. Бойтесь, я ужасна в гневе. Я быстро вернулась в зал, забрав из шкафа в прихожей дубленку и сапоги. Ботинки и куртка остались на вешалке у входа, то есть, сразу меня не хватятся. Одевшись, я подошла к окну и решительно его распахнула, в лицо ударил морозный ветер. Я вспрыгнула на подоконник. Никогда не была особенно ловка, но вампиры неуклюжими не бывают. Сложнее всего было заставить себя спрыгнуть. Хоть и второй этаж, а высоковато. Но я справилась. Перекатившись по снегу, чтобы погасить силу инерции, я встала и посмотрела наверх — туда, где темнело мое окно. Я не закрыла его, это плохо. Холод из-под двери зала быстро насторожит Александра. Ну и похрен. Все равно отыскать меня в большом городе — задачка не из легких. Попробуйте, пробегитесь по холодрыге. Сунув руки в карманы, как и мечтала, я быстрым шагом пошла прочь. Этот район я знала хорошо — с детства тут живу. Выбредя к какому-то дворику с детской площадкой, я села на край обледеневшей песочницы и с улыбкой посмотрела вверх. Свобода. Иллюзия свободы, но, зараза, правдоподобная. Синий, чуть поблескивающий в свете луны и одинокого фонаря снег, детские горки, похожие на огромные сугробы, ветер, завывающий между домами, чьи-то шаги и смех... Стоп. Кто нарушил мое уединение? Я обернулась и... — Ты, ублюдок?! — самопроизвольно сорвалось с языка. В нескольких метрах от меня замер Стольф Костенко, рядом с которым, скрестив руки на груди и задумчиво глядя на меня, стоял Феликс. Впрочем, Феликса я едва заметила. Стольф. Это он меня убил! Моя рука словно сама скользнула в карман дубленки, нащупывая пистолет. Отведай-ка серебра, сука. Стрелять я умела — еще совсем маленькой обожала ходить в тир, потом, уже в сознательном возрасте, мы с Кирой потихоньку сперли у ее отца табельное оружие и опробовали его в близлежащем лесу — дело было на даче. Тогда выяснилось, что у меня хороший глазомер и твердая рука. Ох и влетело нам от Кириного папаши... Я обхватила рукоять пистолета и взвела курок, не сводя взгляда с Костенко. — Сдохни, — я дважды выстрелила, почти не целясь, видя, что попаду в голову, но внезапно Феликс, которого я и в расчет-то не брала, с тем же пофигистично-угрюмым выражением лица оттолкнул своего хозяина с линии огня. Честное слово, у меня возникло ощущение, что он делает подобное не впервые. Сначала ни я, ни Стольф не поняли, почему Феликс криво усмехнулся, глядя на хозяина, а потом до меня дошло... Он отдал долг и теперь свободен. Когда-то Костенко спас ему жизнь, но теперь они квиты. Никто никому ничего... — Пока, ебанат, — выплюнул Феликс в сторону сникшего Стольфа, тоже осознавшего, что произошло. Кажется, их отношения были далеки от идеала или, на крайняк, взаимной симпатии. Феликс глянул в мою сторону: — Спасибо. — Всегда пожалуйста, — на автомате кивнула я. — Надеюсь, это первый и последний раз я так попал, — фыркнул он и потопал прочь, увязая в сугробах, которые халявщики-дворники поленились смести с дорожки, выложенной оледенелыми плитками. Меня заинтересовал взгляд, которым Стольф провожал уходящего парнишку. Отчаяние какое-то читалось во взгляде том, как выразился бы магистр Йода, будь он на моем месте. Впрочем, я тоже умею говорить эпичненько. — Что ты наделала, сука... Что ты наделала... — Ну, скажи мне, что, — хмыкнула я, зажмуривая один глаз и прицеливаясь — больше для красоты, чем чтобы напугать. В фильмах подобное смотрится круто. Вместо ответа идиот по фамилии Костенко бросился на меня. Будь я живым человеком, в следующий миг стала бы мертвым человеком, не успев и пикнуть. Но я не такая, я жду трамвая. Шарахнувшись в сторону, я выстрелила четырежды, а потом сухой щелчок оповестил меня о том, что пули закончились. Не знаю, сколько раз я попала, но хоть однажды зацепила определенно — снег на месте, где секундой раньше стоял Стольф, был окровавлен. Какая жалость, Костенко телепортировался, не дав оценить нанесенный ему ущерб и мою меткость. Наверное, пора уходить и мне. Александр Михайлович, наверное, соскучился, желает увидеть мою сиятельную особу. И свой пистолет. Я вышла из дворика и направилась к своему дому. Мне хотелось спать, но предстоят еще разборки — зачем сбежала, совсем ли охренела... Окно моей комнаты все еще было открыто. Ветер трепал призрачно-белую занавеску, почему-то оказавшуюся снаружи. Окно натолкнуло меня на любопытную мысль — а вдруг мои охраннички ничего не заметили? Ведь я отсутствовала от силы полчаса. В этом случае подниматься как все нормальные люди, по лестнице — не вариант, там дежурит боевая двойка бритоголовых орлов Александра. С другой стороны, я и не человек, вообще-то. И на первом, и на втором этажах были решетки. Свет в квартирах, находящихся под моей, не горел, то есть, если я полезу наверх по решеткам, никто не станет возмущаться. Я усмехнулась — мое положение было нелепым и дебильным. Хвататься голыми руками за металл на морозе... Ну, это развлечение для мазохистов и психов. К первым я не отношусь, а вот насчет последних — не уверена. Плевать на руки я не стала — примерзну же гарантированно. Стала карабкаться так, содрала кожу с ладоней до крови, получила дозу острых ощущений, глядя вниз (хотя что там страшного...), и, наконец, с трудом уцепившись за подоконник и подтянувшись на руках (а раньше, в бытность человеком, не могла), ввалилась в комнату. Ха-ха. Ну вы даете, профессиональные телохранители. Я тут уже прогулялась и вернулась, а вы и не заметили. Я закрыла окно и стала разоблачаться. Блин, снега на сапоги налипло, на полу лужа... Я зашвырнула сапоги под кровать, куртку — в гардероб, потом, клацая зубами — атомосферка после проветривания бодрила, - переоделась в пижаму и закуталась в одеяло, со стороны наверняка похожая на гусеницу в коконе. Все, теперь можно и поспать... Хоть и мучает мои извилины вопрос, что со Стольфом. Наверное, я все-таки не хотела его убивать навсегда . *** Свеча мне не приснилась, дав отдохнуть душой и телом и отоспаться перед дуэлью. Утром я была никакая — медленно в мою кровь вливалось понимание того, что я могу не дожить до пяти вечера. Потому что меня убьют в четыре. Серафима смотрела чуть сочувствующе, что окончательно добивало. В классе в меня не верил никто, все жалели и говорили, что мне еще рано умирать. Чернокнижник гадко ухмылялся с задней парты, вызывая острое желание пнуть его. Уроки пролетели быстро, я чувствовала себя как манекен — безэмоциональная пластиковая кукла, не отличающаяся высокой подвижностью. Ноги меня держали очень плохо, а из подрагивающих рук все валилось. Господи, если я умру, что будет с Настей? Страшно представить. Я помню найденный на осенних каникулах листочек из ее дневника и бесконечное одиночество, которым были наполнены неровные строчки. Со мной она ожила. Что же, без меня — умрет? Она отомстит Чернокнижнику, в этом я не сомневаюсь, и его не спасут никакие телохранители. Однако это никому не принесет счастья. А если мне каким-то чудом удастся победить? Хватит ли у меня духа убить человека, пусть даже такого неприятного, как Барсов? "Не жалей", — сказал Влад, но смогу ли я последовать этому совету? А на часах было без двадцати четыре. Я же все еще сидела на кровати и терзалась, терзалась, терзалась... Хорошо, что в комнате не было Серафимы, и я могла не сдерживать эмоции. Со стороны, скорее всего, это выглядело как помешательство — пальцы вцепились в волосы, глаза безумные, да еще и проговариваю вслух особо мрачные мысли. — Выйди из сумрака в адекват, — посоветовала Ишалес, проходя сквозь входную дверь. — Милый мальчик извелся в ожидании бойни, ходит по двору кругами. Опоздай минут на десять, приличные девушки вовремя не приходят. — Я приду раньше, нет сил больше тут сидеть, — вздохнула я. — Где Слава? — У Лай со Стеллой. Я встала и подошла к двери. — Ни пуха ни пера, — пожелала Ишалес. — К черту. Ты будешь смотреть? — Чего я там не видела... Шучу, буду. С какой-нибудь башни. Я зашла за Славой, притихшей и посерьезневшей. Лай и Стелла увязались за нами. Провожают в последний путь, мелькнула невеселая мысль. Во дворе было полшколы. Остальная половина приникла к окнам — магические дуэли — редкое зрелище, а любопытство, как известно, не порок. Я также заметила нескольких учителей — Рокота Валентиновича, Алечку, Эльвиру Олеговну и еще кого-то. Они стояли обособленной группкой поодаль от учеников и студентов. Примерно посередине двора, где летом цвела пестрым ковром огромная клумба, в снегу была очерчена граница "арены". Когда начнется бой, по этой границе установят защитно-ограничительные поля — а то мало ли, вдруг заклинаниями зацепим почтенную публику. Чернокнижник стоял внутри границы, скрестив руки на груди. Рядом с ним высилась громада в темной куртке — Серафима. Шаг. Шаг. Шаг. Сказать, что я боялась — ничего не сказать, сердце билось, как у загнанного зверька, словно пытаясь покинуть мое тело до того, как тело умрет. Чем ближе я была к черте на снегу, тем яснее понимала, что мне не победить. Я же слабая, а вы все ищете во мне скрытые силы... И иногда даже находите, вопреки здравому смыслу. Сегодня было ветрено, и этот ветер задувал мне под куртку и в воротник, воруя тепло. С траектории моего пути все поспешно отходили. Столько взглядов... Жалость, любопытство, злорадство... Я остановилась и посмотрела наверх, запрокинув голову. Черные звезды на синем небе. Я не увижу, как это. При моем приближении Чернокнижник встрепенулся. — Ты пришла раньше, — сказал он. — Могу подождать. — Не стоит. Начинаем! — Начинаем, — согласилась я, и голос у меня звучал ровно, ни следа душевного раздрая. Кто-то начал устанавливать защитное поле. Это напомнило мне цирк — там перед тем, как выпускать на арену хищников, тоже натягивают сетки, чтобы звери не бросились на зрителей. Замерцала голубоватая мутная пелена, накрывшая куполом нас четверых — меня, Славу, Чернокнижника и Серафиму. В принципе, здесь секунданты и не нужны, разве что в роли невинных жертв. Все равно правила нарушить сложно, их диктует сама магическая сила. За ударом одного из противников — удар другого, очередность не нарушается до тех пор, пока один из дуэлянтов не окажется не в состоянии ответить. Тогда его можно добить. Ничья возможна только в том случае, если погибают оба сражающихся. Нарушение правил — либо лишение силы, либо смерть. Мы разошлись на семь шагов. — Право первого удара — даме, — оскалился в улыбке Чернокнижник, и я вдруг подумала, что он тоже нервничает, и это видно по глазам. — Благодарю. Я использовала проклятие бездыханности — паралич дыхательных путей противника. Как и следовало ожидать, Барсов с легкостью отбил его и сразу же атаковал, призвав из воздуха — или подпространства — стайку игл со стрекозиными крылышками. Наверняка иглы были отравлены. Я сожгла их на подлете, потом превратив это пламя в огненный вал, двинувшийся в сторону Чернокнижника. Тому это не повредило. Он вскинул руку и что-то сказал на непонятном языке. Из земли, мокрой от растаявшего снега, показалась полусгнившая рука. Ну да, кого же против меня выпускать, как не покойничков? Не изобретая велосипед, я сожгла зомби, не дав ему выбраться. Ударила Незримым клинком, от которого Барсов закрылся Солнечным щитом... Часто, рассказывая о боях, говорят, что они похожи на танец. У меня такого ощущения не возникло — мы не танцевали, мы просто пытались друг друга — враг врага — убить. Жестоко, но честно. Силы были примерно равны. На его стороне был опыт и разнообразные знания, на моей — огромная сила, и однозначно предсказать исход оказалось невозможно. Я больше не боялась, рассудок взял верх над эмоциями и теперь сухо командовал телом и энергией. Диапазон моих заклинаний был ограничен всего несколькими десятками, Чернокнижник же изощрялся по-всякому, однако я успешно оборонялась. Я видела на его лице удивление, там так и читалось: "Почему эта дрянь еще жива?" Свеча давала мне силу вести бой, но я чувствовала, что параллельно с основными атаками Барсов плетет еще какое-то заклинание, громоздкое и сложное, блокировать которое я, скорее всего, не смогу... После очередного его удара — метровые костяные иглы, гребнем вырвавшиеся из земли, впрочем, это только выглядело угрожающе, увернуться удалось без труда — я почувствовала, что завершенное масштабное заклятие повисло темной громадой за плечами Чернокнижника, нуждаясь только в активации. А значит, следующий ход Барсова запросто может стать последним для меня. Но я не могла ничего сделать. Моя жалкая попытка сжечь противника молнией даже, казалось, не была принята во внимание — так легко Чернокнижник уклонился. Разминка закончилась (хорошее заканчивается быстро?), начинается настоящее сражение. А Барсов, судя по всему, не думал, что ему придется драться всерьез... Лестно, черт возьми, хоть это и ничем мне не поможет. Я почти видела, как свозь все мои блоки, словно не замечая их, проходит исполинская тень, нависает надо мной... Я не могла этого видеть, смотреть сквозь вещи на их ауры — либо врожденный талант, либо десятки лет тренировок. И все же мне казалось, что тень скользит сквозь меня, скользит в меня... В полушаге от меня — обрыв, далеко внизу плещется, разбивает волны о скалы океан. Упадешь — разобьешься, без вариантов, и меня надо лишь подтолкнуть... Краем глаза я заметила движение сбоку и чуть сзади и метнулась в сторону. Собиравшийся спихнуть меня вниз Чернокнижник неловко взмахнул руками, чуть не рухнув с обрыва, но все же удержался. — Ты должна быть здесь бессильна! — заорал он на меня, словно я была в чем-то виновата. — Когда ты уже подохнешь... — Почему ты вызвал меня на дуэль только сейчас? Почему ты вообще меня вызвал? — Из-за Насти! Пока ты жива — она меня не полюбит. Я понял это слишком поздно... — Она все равно тебя не полюбит! — крикнула я. — Просто из-за того, что ты убьешь меня. — А ты думаешь, что значишь для нее настолько много? — усмехнулся он, глядя на меня совершенно безумными глазами. Глаза не смеялись, в них было отчаяние. На самом деле он не верил, что моя смерть приблизит его к Насте. Однако не попробовать не мог. А я не думала, что нужна ей — знала. Точно так же и ее гибель стала бы для меня катастрофой не мирового — галактического, вселенского масштаба. Я должна победить. "Наконец-то ты об этом вспомнила, — раздался шепот свечи. — Убей его". Шаг, второй — я изо всех сил толкнула Чернокнижника в грудь, и тот, словно в замедленной съемке, стал заваливаться назад, туда, где обрывался берег и внизу разбивался о скалы океан. Я не знала, что это за место и где оно находится — в подпространстве? в простом пространстве? в чужом мире? в подсознании или воображении Барсова? — но отчего-то четко понимала, что, умерев здесь, я или (и?) он умрем и там, в очерченном на снегу круге. "И". Не взлетим, так поплаваем, явно решил Чернокнижник, хватая меня за руку. И тут время прекратило тянуться нескончаемой патокой и резко ускорилось. Мы рухнули вместе. К океану, волнам и ждущим нас скалам. *** Феликс сидел на подоконнике в загаженном живущими здесь алкоголиками и наркоманами подъезде и курил. Дешевые сигареты, слишком крепкие, заставляющие кашлять после каждой затяжки. Однако он с маниакальным упорством продолжал вдыхать и выдыхать вонючий дым, от которого слезились глаза (а только ли из-за дыма?). Это чуть-чуть притупляло эмоции, заставляло немного отвлечься от них. Феликс боялся уйти в себя. И еще больше боялся того, что там обнаружит. Ему не хотелось этого признавать, но вчера, когда он, волей затейницы-судьбы заброшенный в тот же город, где родился и вырос, пришел в дом, где раньше жил, и узнал о смерти пьяницы-отца, в душе ничего не дрогнуло. Вообще ничего. Словно все было как надо. Соседка дала ему ключ от квартиры, который покойный когда-то зачем-то ей принес, и Феликс обосновался там, один в гнетуще-грязных стенах родного обиталища. Он злился на себя, но не мог перестать слишком много думать о Стольфе. Он ненавидел себя и за то, что сбежал сразу после освобождения, и за то, что жалел об этом. Противоречия сводили с ума. Казалось бы, он поступил верно — еще чего не хватало, оставаться с Костенко. А с другой стороны... Что его ждало здесь? Сигареты и недопитая еще отцом поллитровка паленой водки? Одиночество? Чтобы отвлечься, Феликс смолил одну сигарету за другой, глядя на улицу. Среди обычных для этого неблагополучного района прохожих он сразу выделил группу людей, явно не относящуюся к местным алкашам. Люди были хорошо одеты, выбриты-причесаны и передвигались, не шатаясь и не на четвереньках. Это привлекало к ним внимание. Группа уверенным шагом направлялась к подъезду, на лестничной площадке которого сейчас находился Феликс. Впереди всех шла габаритная тетя, чьи пышные телеса были заключены в шубу, которая с трудом выдерживала их натиск. Феликс засмотрелся, и догорающая сигарета обожгла ему пальцы. Выругавшись, он затушил окурок и бросил его на пол к множеству собратьев. Пока он проделывал эти нехитрые манипуляции, люди уже зашли в подъезд. С нижних этажей до Феликса слабо доносились их разговоры, но разобрать слов он не мог. Между тем, голоса приближались. И что им только могло понадобиться на девятом этаже настолько, что они решили туда подняться, невзирая на то, что лифт был сломан? Они так же целеустремленно прошли мимо сидевшего на подоконнике подростка и, поднявшись по последнему лестничному пролету, принялись трезвонить в дверь квартиры. Квартиры Феликса, между прочим. Тот обалдел, глядя на эти ритуальные пляски под закрытой дверью, понятия не имея, что могло заинтересовать здесь незнакомцев. Потом заработала мысль: что делать? Теряться побыстрей или пойти к ним и сдаться? Он не знал и потому продолжил задымлять подъезд, оставшись на том же месте. Наконец люди сообразили, что "дома нет никто" и всей толпой спустились на площадку, где сидел Феликс. — Мальчик, — обратилась к нему тетка в шубе, вблизи оказавшаяся совсем необъятной, — скажи, ты не знаешь, где живет Феликс Барсов? — Не-а, — равнодушно откликнулся подросток. У него была другая фамилия. — Точно, он по матери Боженко! — вспомнила тетка, впиваясь в лицо Феликса пристальным взглядом густо накрашенных глаз. Тому стало некомфортно, и он решил немного разрядить обстановку вопросом: — А че? — Мы его родственники, — ответила она. "Врут? — задал себе вопрос Феликс Боженко. — А с другой стороны, нахуя я им еще могу быть нужен?" Тем не менее, раскрывать карты он не спешил, стойко выдерживая пронизывающий взгляд тетки. — Ребята, это он, — неожиданно она сама пришла к верному выводу. И, распахнув объятия, бросилась на оторопевшего Феликса с воплем: — Племяшка! — Я хуею, — выдал племяшка, пытаясь освободиться. — Бедненький, натерпелся, — тетка пропустила мимо ушей нехорошую реплику и стала гладить Феликса по голове. — Я ж о тебе все разузнала, и как ты к тому кровопийце попал, и как до того жил... Уж искала-искала, искала-искала, а тут, уже и не надеясь, прихожу такая, а ты тут сидишь, золотце... Худющий какой! Кожа да кости! Ну ничего, ничего, и накормим, и напоим, и пригреем... Феликс искренне не понимал, откуда взялась эта женщина, отец говорил ему, что никаких родственников у них нет, а мать и вовсе выросла в приюте. Однако сейчас он интуитивно ощущал, что черная полоса в его жизни так или иначе подошла к концу. Тем не менее, его сильно настораживало то, что в происходящем упорно не обнаруживался подвох. А в наличии чего-нибудь эдакого Феликс не сомневался — бесплатный сыр бывает только в мышеловке или сопливых мелодрамах. Героем мелодрамы он себя не чувствовал, а роль мыши его не прельщала. И все же получасом позже, оказавшись в богатом доме, где его посадили в кресло у камина, укутали в плед и дали чашку горячего чая с куском пирога, он чувствовал себя так, словно попал в сказку. Оставалось только надеяться, что сказка эта не окажется слишком страшной. — Зачем я вам? — спросил он у суетившейся у камина тетки. — Что значит — зачем? Ты же нам не чужой, родная кровь! Как же мы могли тебя бросить? — Запросто, — Феликс хотел добавить, что раз уж предыдущие пятнадцать лет жизни был никому не нужен, а теперь вдруг понадобился, то это наводит на подозрения, но промолчал. — К тому же у нас трагедия произошла — Кирочка, девочка наша, наследница, погибла! А ведь светлой ветви Барсовых нельзя без наследников... На этом месте Феликс чуть успокоился. Выгода Барсовых ясна, ему самому тоже вроде бы плохо не будет. Живем.