Мгла

Я не понимаю людей, которые любят одиночество. Для меня, хлебнувшей его, кажется, на целую жизнь вперед, это дико. Весна-весна, листья-почки - не те, которые человеческие органы, а которые растут на деревьях... Чудесное время года, впрочем, мне сейчас все времена года - чудесные. В "Аниоре", где, можно сказать, устанавливалась новая власть, да еще и закон об отмене школьного рабства был встречен с восторгом, за учебниками не сидел никто. Ну, разве что Рита с ее синдромом отличницы, однако это легко исправлялось моим присутствием. Я начинала новую жизнь в наипрямейшем значении слова. Старая за время борьбы с Душой успела подзабыться, и все открывающиеся впереди горизонты казались свеженькими и чисто вымытыми. Но такой дикий позитив, страстное желание жить были бы невозможны без Риты. Рядом с ней мрачные мысли просто не приходили в голову, а страшные воспоминания тускнели и теряли надо мной власть. Пришла весна - сорвало тормоза. И если у меня - в лиричную сторону, милую, сопливую и безобидную, то прочие аниорцы сходили с ума иначе. Например, затея с евроремонтом школы, плавно перетекшая во встречу дяди-инспектора из МинОба. Началось все с того, что новый директор - кстати, это был тот самый Никита, который давным-давно угрожал беззащитным первоклашкам огнестрельным оружием и в результате познакомился с моей охраной - так вот, он, после того как старшекурсники, обрывающие заклинаниями крылья бабочкам, случайно обвалили потолок на первом этаже, с чего-то решил, что здания школы находятся в аварийном состоянии. И, одержимый жаждой кипучей деятельности, вызвал армию рабочих. После этого во дворе стихийно образовался палаточный городок, устроенный теми, кто не выносил запахов клея и краски, а также задолбался постоянно возиться с заклинаниями тишины. Мы с Ритой сначала честно пытались продолжать жить в своей сто восьмой. А потом как-то ночью проснулись оттого, что нас засыпало сыплющейся с потолка каменной пылью - кому-то из рабочих вздумалось прорубить окно в Европу. Европа на его взгляд почему-то располагалась в нашей комнате. Последняя капля взрастила соломинку, переломившую спину верблюду, и мы, купив в "Купце" палатку, присоединились к живущему во дворе народу. Очень смешно было, когда на следующее утро после этого неожиданно для всех в школу приехала инспекция - мол, как там руководство, добросовестно ли исполняет обязанности? Итак, утро. Раннее, часов семь, наверное. В соседней палатке слева кто-то набивает кому-то морду, справа слышатся подвыпившие голоса, выводящие незабвенное: "Резал вены под коленом, плохо резал, не разрезал". У нас с Ритой в самом разгаре любовные игрища. И вдруг надо всем кемпингом разносится глубокий, звучный бас, вопрошающий: - Что здесь происходит? Ответа бас не получил, все были слишком заняты. Тогда, будь проклят, мохнорылая скотина, он полез именно к нам. Стоило видеть его глаза, вылезшие из орбит настолько, что я аж испугалась: вдруг вывалятся? Пришлось спешно прикрываться, чтобы ревизора не хватил инфаркт, и объяснять ему дорогу... Нет, не на три веселых буквы - хотя, надо признать, хотелось - а к директору. Директор проживал ближе к центру палаточного городка. Директор был не просто в дрова - в корабельную сосну пьян. А между тем, пока несчастный дядечка из Министерства образования пытался пробудить в Никите хоть искорку разума, рабочие в школе вовсе не спали, они трудились в поте лица своего. Этим утром они выдали самый впечатляющий результат из всех возможных. На глазах высунувшегося из палаток - посмотреть на ревизора - народа Главная башня стала медленно и печально оседать, поднимая тучи пыли. Чуть позже распространилась и звуковая волна, и грохот, перекрывший все, стал достойным дополнением к визуальному ряду. Инспектор из МинОба так и сел, приминая филейной частью зеленую молодую травку. Рита - добрая душа - наколдовала ему нашатыря. А дядечка, находившийся в полной прострации, недолго думая, выпил содержимое пузырька. Ох, как все забегали... Полдня ревизор провел в медпункте - его откачивали. А к тому времени, когда его жизни уже ничего не угрожало, и он мог наконец-то заняться осмотром достопримечательностей, все уже было приведено в порядок, хотя бы визуально. Даже уважаемого Никиту Семеныча вывели из запоя и усадили в директорское кресло. Городок, не мудрствуя лукаво, целиком телепортировали в просторные подвалы "Аниора". Как выяснилось потом, вместе с вещами там было и несколько человек, но, как выразился Феликс, "какая, нахер разница?" На Главную башню общими преподавательскими усилиями наложили качественную иллюзию целостности. Самым сложным для педсостава, конечно, было не пустить туда сующего свой нос куда не следует дяденьку. Но они справились, честь им, хвала, так выпьем же, други! После отъезда инспектора все на радостях закатили большое празднество. Реки алкоголя, пьяный стриптиз на нетвердо стоящих ногах и все такое. Кто же мог подумать, что склеротик-ревизор забыл у нас свою сумку и решил за ней вернуться? Он, мерзавец, словно караулил, когда Рита потянет меня с танцпола в палатку. Мало того, он, по всей вероятности, сидел в кустах с секундомером, подгадывая момент, когда мы обе разденемся. Заметили мы непрошенного гостя далеко не сразу. Как по мне, его следовало выгнать взашей и продолжить все, что было начато, однако Рита, к сожалению, прервала поцелуй. Лицо у нее было страдальческое. Пока она, смущаясь, заворачивалась в одеяло, я лежала в позе а-ля Клеопатра и бурила в ревизоре взглядом скважины. Дядечка, красный насколько, словно в жизни не видел обнаженного женского тела, задал наипридурковатейший вопрос, переводя взгляд бегающих глазок с меня на Риту: - Девочки... Э... Как пройти в библиотеку? Я после этого смеялась так, что не могла успокоиться несколько часов. Даже моя прощальная угроза дяде выглядела вот так: - Если вы еще раз... Хи-хи... К нам придете... Я... - приступ хохота, - вас закопаю в клумбе! Ну, то ли угроза подействовала, то ли инспектор больше ничего в школе не забывал, но с тех пор наши с ним пути не пересекались. Хвала богам! То, о чем я рассказываю - это веселости, творящиеся вокруг. О себе я молчала не случайно, но, наверное, не надо. Я возненавидела сон. Стоило мне заснуть - и я снова видела Тахаро. Иногда в том же зале, в котором мы встречались на самом деле, иногда - в каких-то странных местах, о которых я утром мало что могла вспомнить, хотя очень старалась. Может, это был ее родной мир. Если же ко мне не приходила Душа, то в сон нагло вторгались родственники. Самым частым - и самым нежеланным - гостем была мать. Подсознание так настойчиво подсовывало мне ее образ, что в конце концов я поняла: придется с ней встретиться и расставить все точки над нужными буквами. Для того, чтобы назначить встречу, пришлось долго разговаривать с секретарем матери. Она, видите ли, была занята чуть ли не круглосуточно. Ну, неудивительно, тем более, что родная дочь - это на самом деле такая мелочь, недостойная внимания... К назначенному дню я была спокойна как удав, но при виде поместья Ольских меня затрясло от нахлынувших воспоминаний и непохороненных пока в глубинах души чувств. Я не взяла с собой Риту - я себя знаю, держать себя в руках при разговоре с матерью не смогу. Зачем Рите видеть, как колеблются оконные стекла от моих обвинительных криков? Огромный кабинет с роскошной обстановкой напомнил те дни, когда я сама, пленница бумажных дел, сидела здесь и разбиралась с бухгалтерией. Как я счастлива, что больше этим заниматься не надо - не передать. При виде меня мать неловко встала и замерла, по-видимому, не зная, что делать дальше. А я тоже не могла подобрать слов. Наглость выветрилась, я смотрела в глаза человеку, которому полагалось стать мне самым родным и близким и пыталась понять, в чем были мои промахи. Не может же быть так, что ошибалась только она? В конфликтах всегда виноваты две стороны. - Настя, я знаю, что ты никогда меня не простишь, - начала она. - И я, конечно, этого не прошу... Но теперь я многое поняла. Я поступила так подло, что это не забывается. Не знаю, что сказать... Я и обнимать тебя не вправе... Она смотрела в пол, но я кожей чувствовала ее раскаяние. И была готова его принять. Как странно. Совсем недавно мне хотелось разорвать ее в клочья, а теперь я пришла, чтобы установить хоть какую-то связь. - Не говори так, - произнесла я. - Несмотря ни на что, ты мне не чужая. И я ушла, потому что чувствовала подступающие слезы. А плакать в присутствии кого-то я не привыкла. - Где ты была? - спросила Рита, когда я, наревевшаяся всласть в городском парке, вернулась в "Аниор". - Решала семейные дела, - честно сказала я, садясь рядом с ней на надувной матрас, который в нашей палатке делал вид, что он кровать. - Все хорошо? - Да, - уверенно кивнула я. - Еще бы с бабкой поговорить... Но это выше моих сил. - Теперь торопиться некуда, - Рита обняла меня, и я закрыла глаза, вдыхая чуть ощутимый запах цветов и кофе. Неплохое сочетание. На любителя, правда, но ведь я любитель... Ночью мне обязательно приснится какая-нибудь гадость, но пока - день. *** Прошлой ночью треснул витраж в столовой на втором этаже. Казалось бы, ничего сложного в его починке быть не могло, но Стелла неудачно применила заклинание и теперь смотрела, нахмурившись, на кучу разноцветных осколков. Хорошо еще, ее саму не задело - в последний момент успела поставить защитный барьер. А витражу было уже не помочь. Стелла ни за что не сумела бы вспомнить расположение каждого кусочка стеклянной мозаики, тем более, что местами та раскрошилась в пыль. Так сказать, с добрым утром... Снизу послышалось легкое постукивание, словно кто-то цокал когтями по паркету. Паук Карл, волосатое чудовище размером с мелкую кошку, полз куда-то по своим паучьим делам. Надо не забыть отдать членистоногое Феликсу - а то в замке любителей паукообразных нет. - Это ты разбила витраж? Стелла обернулась. В дверях стояла мать, неодобрительно качая головой. - Вечно ты что-то ломаешь, бьешь, натыкаешься на что-нибудь... - мать подошла к окну, высовываясь наружу по пояс. - Это не так, - возразила Стелла совершенно без уверенности, что ее услышат. - Так! Оба моих ребенка - ни к чему не пригодные неумехи. Один кутит по своим вечеринкам, другая просто ничего не делает... - Не забывайся, - к оскорблениям в свой адрес Стелла привыкла, но за брата ей было обидно. Неделю назад Стольф уехал в Сибирь - учить фехтованию какого-то мальчишку. Собственно, фехтование было единственной сферой, в которой Костенко-младший имел приличные познания, но это к делу не относится. Главное - брат прекратил гулянки, вышел из депрессии и теперь начинает новую жизнь. Поэтому брюзге-матери следует придержать язык. - Мама, за время, пока я была недееспособна, ты ухитрилась почти полностью развалить семейный бизнес. Мне приходится восстанавливать его из руин, так что не тебе говорить мне о неаккуратности. Отойди от окна! Стелла сделала пасс рукой, и осколки, поднявшись над полом, полетели к раме, по пути сплавляясь между собой. Через полминуты окно уже было целым. - Что это? - критически оглядев результат Стеллиных трудов, поинтересовалась мать. - Модернистские веяния, - огрызнулась дочь. - Можешь лучше - полный вперед! Да, витраж больше не изображал готично-строгие лики святых, теперь он являл собой абстракцию. Ну и кому от этого плохо? Лай наверняка еще и понравится. Мысль о Лай заставила Стеллу улыбнуться. Что ни делается - все к лучшему. Не потеряй она память на эти несколько лет, и их с Сироткиной пути бы не пересеклись, и Костенко жила бы, не будучи даже знакомой с этой хмурой девочкой. А так - хоть что-то хорошее среди обыденности дней. Вспомнив полученную смс-ку "Доброе утро)", Стелла ощутила, как настроение, испорченное матерью, начинает выправляться. Ладно, зачем обижаться на близких людей (ну, не совсем людей, неважно)? Тем более, когда этим людям уже далеко за триста - возраст берет свое, характер портится... Обижаясь, недолго и самой как-то незаметно перенять у матери не лучшие черты. *** - Садист! - только и успел выпалить Влад, когда Стольф безжалостно выбил из его руки рапиру и приставил острие своей к шее ученика, что как бы намекало на то, что у некоторых уже восьмая смерть за утро. Возни с мальчишкой предстояло немерено. Помнится, в первый день он умудрился уронить меч себе на ногу, после чего обучение было решено начать с более легкого оружия... Итак, физической подготовки у ученика было ноль. Особого желания заниматься тоже. Зато родители Влада ходили на ушах - деточка наконец-то свободна, деточка может заниматься всем, чем хочет! Пусть немедленно учится драться, и неважно, что холодное оружие в нынешнюю эпоху несколько малопопулярно. Тренировки проходили в лесу, на просторной поляне. Да, тут было холодно - весна под Томском не удивляла высокими температурами. Но после пары часов боя - если это можно было так назвать - холод уже не чувствовался... - Сколько можно? - послышался тяжелый вздох справа. Там расположился на поваленном бревне Сергей Барсов, предпочитающий называться Чернокнижником. Боец из него был чуть ли не худший, чем из Влада, однако Барсовы не считали умение фехтовать необходимым элементом образования своего чада. Поэтому Чернокнижник радостно скалил зубы, сидя в сторонке и обмахиваясь книгой с оптимистичным названием "Некромагия в быту". - Тебе череп от ума не жмет? - осведомился Влад, вставая с земли и вытирая рукавом пот со лба, а потом повернулся к Стольфу: - Все, я больше не могу! - Прогресс налицо, - пожал плечами вампир, поднимая рапиру. - Неделю назад ты сказал это уже через десять минут... - ...после чего ты гонял меня еще час. - Зато теперь ты прекратил прибедняться, - с этими словами Стольф ушел. Влад некоторое время смотрел ему вслед, а потом сел рядом с Чернокнижником, делающим вид, что читает. Барсов теперь в его присутствии больше молчал. Особенно когда они оказывались наедине, что происходило часто: Серафима, прежде выполнявшая роль связующего звена между недолюбливающими друг друга мальчишками (правда, довольно своеобразно), теперь избегала их. И тем для разговора не находилось. О чем они могли говорить? О прошлом, которое у Влада из-за Чернокнижника было адом? Но что-то не позволяло им так просто разойтись. Наверное, так было потому, что они слишком давно знали один другого. И слишком хорошо. Барсову, сходившему с ума из-за недоступности Ольской-младшей, было легче сидеть рядом с Владом и молчать, чем закатывать скандалы в школе или дома или даже просто оставаться в одиночестве. А что думал в это время Влад - неизвестно. Стольф шел, игнорируя тропинку, которая, на его взгляд, излишне петляла, огибая древесные стволы не по той траектории. Лес был залит солнечным светом, пронизывающим неплотную завесу еще по-зимнему голых ветвей насквозь. Потомственные шаманы, из которых по большей части состояла семья Влада, вошли в положение Костенко, которому на роду было написано быть ночным существом, и выделили ему защитный амулет. Солнце больше не обжигало кожу вампира. Конечно, к опушке Стольф не вышел, зато наткнулся на бодро текущий по камешкам ручей. Чуть выше по течению от того места, где находился Костенко, кто-то сидел, сгорбившись и неподвижно глядя на воду. - Привет, - сказал вампир, подходя ближе. - Здрасте, - буркнула Серафима. С распущенными волосами она походила на гротескную васнецовскую Аленушку. - Почему к ним не идешь? - под "ними" Стольф, конечно, подразумевал оставшихся на поляне мальчишек. - Я у них лишняя. Почему-то так вышло, что им друг с другом нормально, а мне ни с кем из них никак... - Это не так уж страшно. Сколько тебе? Шестнадцать? В этом возрасте можно влюбляться по несколько раз в неделю. И друзей приобретать в самых неожиданных местах. У тебя все впереди... - Как-то вы неубедительно говорите, - вздохнула Серафима, склоняясь к воде и зачерпывая ее ладонью, а потом глядя, как прозрачные струйки постепенно вытекают вниз сквозь пальцы. - Но за утешение - спасибо.