Разные

В госпитале Шани едва хватает времени на еду и сон; сестры буквально выталкивают ее за дверь и чуть не силой — по крайней мере, уговоры у них точно необыкновенно настойчивые, — укладывают в кровать, но Шани, стоит ей остаться одной, даже чувствуя усталость в каждой клеточке изнеможенного тела, не может заснуть. Потому что ей слышатся стоны и хриплое дыхание умирающих в ночной тишине, из ниоткуда чудится трупный запах, а в темноте… в темноте ей видится смерть. И Шани никогда не падала в обморок от вида крови и запачкать руки этой самой кровью никогда не боялась; она уже бывала на войне, знала, что это такое и должна была, кажется, к ней привыкнуть. Должна была. Но не привыкла. И не хочет, потому что видела — видит и каждый день неизменно зашивает их раны, — тех, кто привык. Люди без намека на человечность, мерзкие люди; Шани не хочет быть такой — может, поэтому даже их перекошенные злобой лица мелькают среди тех, что не дают ей заснуть очередной беспокойной, подобной в своей бессоннице десяткам других, ночью. И все, что в такие моменты у нее есть — воспоминания. Шани улыбается в темень комнаты, вспоминая свой последний по-настоящему светлый вечер; видеть таким дураком и повесой Геральта, прославленного борца со всем, что люди привыкли называть весельем, было… забавно. Ведьмак, гоняющий свиней — зрелище, которое невозможно забыть. Ведьмак, гоняющий свиней ради подарка для нее — зрелище, которое забывать не хочется. Ее улыбка тускнеет; Шани поднимается на локтях, чтобы, сев на кровати, дотянуться до сумки и вытащить оттуда потрепанную тряпичную свинку, набитую соломой. Пусть окружающий ее кошмар не исчезает, не испаряется чудом, но почему-то засыпает с этой помятой, как-то не по-игрушечному колючей игрушкой под боком Шани мгновенно. И снится ей… снится ей совсем не ведьмак.