MadArance

— О да, мы точно на окраине города, — с ярким и противным сарказмом произносит Лапушка, когда мы заходим в «Лаву», где, как всегда, играет музыка и сидит много народу. — Да, мы в дешевой забегаловке прямо на выезде из Коллинз Хилл, — решаю я поддержать эту нелепую шутку, подождав, пока Лапушка возьмет меня под руку. Мы прошли почти мимо всех столов, стоявших в центре и по бокам, ближе к двери и сели за стол, где обычно мы сидим с Шарлоттой, прямо около окна, которое всегда было задернуто ярко-оранжевыми, под цвет стен, жалюзи. — Почему ты хотел показать мне именно это место? — спрашивает Лапушка, усаживаясь поудобнее и тут же закидывая ногу на ногу, поправляя одной рукой свои очки. — Я часто зависаю здесь с Чарли, — сказал я, кашлянув.- Хорошее место, да и музыка здесь всегда отличная. — Да, я слышу, — с улыбкой произнес Лапушка. Я знал, что он заметит. Смотрю на него несколько секунд, снова чувствуя на себе его незрячий взгляд, а затем опускаюсь чуть ниже, к его свитеру, и тут же вспоминаю то, что было в машине. Мне становится жарко и как-то не по себе, мне все время кажется, что он умеет читать мысли и давно просек, о чем я думаю. — Хочешь есть? — быстро спрашиваю я его, лишь бы долго не молчать, хотя тут же ловлю себя на мысли, что ничего странного в этом не было бы, он же сам замечал, что я часто молчу. — Нет, пожалуй, просто выпью кофе, — о, я ожидал такой ответ. Он вообще ест? Судя по фигуре, очень и очень редко. Или это на нервной почве он такой худой? Хотя какая там нервная почва, он один из самых спокойных людей, кого я когда-либо встречал. Я по поводу своих шрамов переживал куда больше, чем он по поводу слепоты. Пожимаю плечами и подзываю официантку, Сварливую Джей, как называют ее здесь за глаза. Это потому что у нее никогда не бывает хорошего настроения, такое ощущение, что у нее началась депрессия с первого часа ее жизни и продолжается до сих пор. Никто не видел Сварливую Джей улыбающейся или смеющейся, и заказы она принимала с абсолютно безразличным и каким-то уставшим лицом, нередко отпуская какие-то язвительные фразы посетителям. Наверное, за это ее и любили. Заказываю у нее два кофе, а заодно прошу принести и пепельницу, здесь они никогда не стоят заранее на столах. Сварливая Джей что-то чиркает в своем блокноте, а затем быстрым и заинтересованным взглядом оглядывает Лапушку, который сидит, опустив голову и будто что-то интересное выискивая на поверхности стола. И почему все смотрят на Лапушку такими взглядами? Пытаюсь вспомнить, каким взглядом я смотрел на Лапушку в первые дни. С ужасом осознаю, что сейчас смотрю на него все тем же взглядом, что за это время он даже не поменялся. Я либо схожу с ума, либо это, правда, ненормально. — Вы с Чарли правда встречались? — спрашивает Лапушка, когда Сварливая Джей наконец принимает заказ и уходит. Он подпирает рукой челюсть и поднимает голову на меня, будто смотря в глаза.- Она рассказывала мне, но мало, мне стало интересно… — Да, встречались, — отмахиваюсь я, опираясь локтями о стол и разглядывая лицо Лапушки, — много раз причем. Мы расставались постоянно и постоянно мирились, невозможно было друг без друга. — Это так романтично, — милым тоном произносит Лапушка, усмехаясь.- То есть, сейчас у вас опять стадия примирения, что-то типа такого? — Не-а, с нашей парой покончено, — твердо произношу я, проведя рукой по воздуху.- Нам, может быть, и было круто вместе, но по раздельности, видимо, куда круче. Не хочу я больше отношений с ней, да и с кем-либо еще. — Почему? — Лапушка чуть дернул бровями, искренне удивившись. — Чарли в качестве друга нравится мне гораздо больше, чем Чарли-девушка. Она потрясная и очень красивая, и с ней я чувствовал себя тоже красивым, а она упорно забивала на то, что я урод. Но… знаешь, мы какие-то все же разные. Разные взглядах на жизнь, на людей, на будущее, и вообще сложно мне с ней было. Теперь я думаю, что все отношения будут такими же сложными и проще быть одному. Да и мало кто захочет чего-то со мной, — пожимая плечами, я сказал сейчас чистую правду — мне одному всегда было куда комфортнее, чем с кем-то. Это не касается Чарли-друга и Лапушки. С Лапушкой было как-то феноменально легко, я все время говорил себе, что он меня понимает, что я не должен упускать его из своей жизни. — Знаешь, Карсон, вот я про тебя слышал совершенно другое, — интригующим тоном произносит Лапушка. Нам приносят пепельницу и кофе, Сварливая Джей снова смотрит на него этим странным взглядом. — Что же ты про меня слышал? — подношу чашку к губам и отпиваю немного, чуть обжигая губы. — Что от тебя никто не шарахается, а некоторым ты даже нравишься. И что тебя не считают таким уж уродом, и никто тебя не ненавидит, — пожимая плечами, произносит Лапушка, взяв кружку обеими руками, будто греясь об нее. — Это, наверное, потому что я никому дерьма в жизни не делал, им не за что меня ненавидеть. Я могу быть совершенно незаметным, всем плевать на мое существование, так и должно быть. Я говорит тебе про объективную оценку. А объективно я — урод. — Нет, объективно — это мнение того, кто тебя даже не знает, а твое мнение субъективно, ты сам считаешь себя уродом. Вот я не считаю тебя уродом, и мое мнение тоже субъективно. — Ты меня даже не видел, Лапушка, — говорю ему я, усмехаясь и доставая сигареты из пачки. — Мои глаза — это мои руки, я вижу с помощью них, — он загадочно улыбается, чуть склоняя голову набок, — а моим рукам понравилось тебя трогать, я им доверяю. — Это был самый странный комплимент, который мне когда-либо делали, — признаюсь я, прикуривая с зажигался и тут же выпуская белый дым.- Так и быть, я тебе верю. Поэтому мне с тобой так легко: ты не видишь меня, и тебе на это плевать. — А тебе плевать на то, что я слепой. Мне тоже с тобой легко, — совершенно серьезно признается Лапушка, отпивая из своей чашки кофе. Пару минут мы сидим в тишине. Я откидываюсь на спинку высокого стула и не спеша выкуривая сигарету, глядя скользящим взглядом по сторонам. С какой-то странностью внутри замечаю, что в «Лаве» сидит очень много людей из нашей школы. Но это нормально, здесь всегда зависают почему-то именно наши. Странно было то, что они все как-то поочередно смотрели на наш с Лапушкой стол. Он этого не видел, а я замечал прекрасно. Стоило мне посмотреть на кого-то, так он сразу отворачивался, будто ничего и не было. Когда так сделал уже шестой по счету стол, я мученически вздохнул, поражаясь тупости людей. Сейчас по-любому будут гулять слухи, я был уверен. С Лапушкой, похоже, никто не общался так, как я, на нас посматривал даже Кларк с его компашкой, но его взгляд был, скорее, заинтересованный, а не удивленный, как у других. Они нас обсуждали. Я слышал смех, свое имя и кличку новенького. А если я слышал, то он должен был тоже по-любому это слышать. Перевожу глаза на Лапушку, который сидит, спокойно водя кончиком указательного пальца по краю чашки. Замечаю на его губах совсем легкую улыбку, даже тень улыбки — такой она была легкой. Интересно, к чему это он? А соседние столы продолжают переговариваться. Я стал еще одной постоянной темой для разговора, отлично. — Карсон, а расскажи о своем отце, — вдруг просит Лапушка, снова поднимая на меня голову и заинтересованно смотря на мое лицо. Его рука снова поправляет очки, и почему-то каждый раз, когда он это делает, мне хочется их снять, чтобы снова посмотреть в эти бесцветные глаза, каких даже в кино не видел. — Что ты хочешь знать? — Лапушка был беспардонным человеком, я уже понял. Хотя… может, я сам вел себя так, что по мне можно было сказать, что я хочу выговориться. — Почему он так поступил с тобой? — спрашивает Лапушка, кусая нижнюю губу. Такое ощущение, что он волнуется и боится услышать ответ. Но это был обман, на самом деле ему плевать, хочется знать для галочки. Именно поэтому я ему и скажу. — Он был психом, насколько я помню, — хмыкаю я, отпивая наконец-то остывший кофе, — вечно буянил и пил, не понятно почему. Мне часто от него доставалось, особенно когда мамы не было дома. А ее почти всегда не было дома, она работала, уезжая в соседний город. — Она оставляла тебя с ним? — Лапушка удивляется, и его черные и красивые брови взметаются вверх. Наблюдаю за ними, медленно вращая чашку вокруг нее же самой. — Так получалось. Он вообще не работал, работала только она. Он почему-то не уходил от нас, хотя не любил ни меня, ни ее. Я вообще никогда не видел их вместе, даже фото. Каждый раз, когда она приезжала, они устраивали скандалы, а я сидел в своей комнате безвылазно. Потом он отрывался на мне. Я помню, мама всегда, когда приезжала, уводила меня куда-то. В какой-то другой дом, наверное, там жила Нана, потому что она оставляла меня с ней. Вообще, такие смутные воспоминания, знаешь… — Ты был совсем маленьким? — Да, это происходило до семи лет, многие воспоминания вообще стерлись, психологи сказали, что это на нервной почве. Я, например, почти не помню, как выглядела тогда моя мама или Нана, зато я хорошо помню отца, поэтому психологи так говорят. Я запомнил свой страх, вот и все, — пожимаю плечами, снова доставая сигарету.- Когда мне исполнилось семь, он совсем с катушек поехал и однажды, ссорясь со мной, смахнул с плиты кастрюлю с водой, и весь этот кипяток вылился на меня. Я стоял боком, поэтому пострадала только одна часть лица и шеи. И рука, я заслонялся ею, — я прикурил, и губы, держащие сигарету, дрогнули. Мне стало не по себе, даже живот скрутило, потому что этот день был самым ярким воспоминанием из всего мое детства. Оно прошло как в тумане, будто это детство было вовсе не моим, а вот этот день я, кажется, запомнил против своей воли навсегда. Он долго мне еще после этого снился, а иногда снится и сейчас. Неприятное ощущение бывает наутро, иногда я даже прогуливаю школу из-за этого. Рука Лапушки совсем незаметно протянулась через весь стол и дотронулась до моей руки, которая лежала рядом с опустошенной чашкой кофе. Его приятная на ощупь ладонь накрыла мою руку и чуть-чуть ее сжала, отчего я перевел на Лапушку глаза, выдохнув белый дым. Он ничего мне не сказал, просто держал за руку, а мне слишком это нравилось, чтобы обращать внимание на то, что на нас смотрят, и на то, что о нас говорят. — Мама в тот же вечер забрала меня, и мы все, включая Нану, уехали оттуда. И больше я ничего не помню, потому что ничего и не было. Она одна разбиралась с отцом, ходила в суды, меня никто не трогал. Его так и не посадили в итоге, а мы переехали в Коллинз Хилл, потому что у мамы началась паранойя, она боится, что, когда он перестанет скрываться, он найдет нас и заберет меня. Бред, конечно, но она и в правду так считает, — говорю я, затягиваясь и дергая бровями. — Я думаю, это нормально. Она просто боится за тебя, вот и все. Даже если бы он не забрал тебя, она не хочет, чтобы вы виделись, ты бы сам, я думаю, этого бы не хотел. — Кончено, не хотел, — усмехаюсь я, глядя на Лапушку.- Я ничего о нем знать не хочу, пусть горит в аду за все, что он сделал, надеюсь, он никогда не вернется и не найдет нас. — Не найдет, — повторил Лапушка, только тверже, будто он наверняка об этом знал. Я-то понимаю, что он этого знать не мог, но уверенности мне это прибавило почему-то. Его рука по-прежнему грела мою и, похоже, не собиралась уходить. Ну и круто, у него такая приятная кожа. — Иногда я просто не понимаю, что может происходить в мозгах человека… Неужели он всегда был таким психом? Мама и Нана отказываются вообще говорить со мной на эту тему. Это бесит больше всего! — А сам выяснить не пробовал? У вас есть еще родственники? — Лапушка чуть сдвинул брови, выжидающе и серьезно на меня гладя. — Нет, вообще нет никого. Ни у Наны, ни у мамы, ни у меня сестер и братьев тоже нет. Противная ситуация. Противно столько лет оставаться в неведении, — буркнул я, потушив сигарету о пепельницу, надавив на нее так сильно, что окурок соскользнул и тут же согнулся. Я отпустил его и мученически покосился на Лапушку, который как-то странно кивнул, вздыхая. — Я прекрасно понимаю тебя, Карсон, — совсем неожиданно для меня произносит он, только сильнее сжимая мою руку. А у меня такое ощущение, что, чем сильнее он ее сжимает, тем меньше я ее ощущаю на своей руке. — У тебя тоже был такой отец-псих? — иронично произношу я, опираясь локтем об стол. — Нет, но я все равно прекрасно тебя понимаю, — заверяет он меня с совсем невеселой улыбкой. Мы снова сидим в тишине, слушая музыку и разговоры других. Причем это было правдой, я прекрасно слышал, как нас обсуждают, и он тоже это прекрасно слышал, я видел по его лицу. Но мы упорно делали вид, что нам плевать и мы ничего не слышим. Наверное, это объединяло нас сейчас. Как-то странно, но объединяло. Я даже забыл, сколько мы времени вот так вот сидели в тишине, иногда по мелкому переговариваясь. Ведь нельзя было сверить время по солнцу, все окна были задернуты оранжевыми жалюзи, а часов в этом заведении никогда не было. Некоторые наши одноклассники уже давно ушли, только банда Кларка по-прежнему сидела напротив, похоже, уже забыв про нас. Мне нравится лицо Лапушки сейчас. Оно такое задумчивое и меланхоличное, какое-то открытое, совсем не загадочное, но и не улыбающееся. Он будто что-то сейчас вспоминал, о чем-то размышлял, и ему было комфортно размышлять об этом, сидя рядом со мной. Наверное, он уже давно забыл, что по-прежнему держал меня за руку. — Я, кстати, принес конспекты по истории сюда. Думал, что здесь будет куда интереснее все это объяснять, — пояснил я, покосившись на свою сумку, что свисала со спинки высокого стула. Лапушка повернул на меня голову, чуть улыбнувшись.- Будем заниматься? — Будем, — тут же отвечает он не громко и спокойно, — только давай еще немного вот так вот посидим. Музыка здесь, и в правду, отличная, — произносит он, и я не слишком выразительно, но улыбаюсь, согласный еще немного вот так вот посидеть. Почему нет, если нам обоим было до жути комфортно друг с другом здесь и сейчас? Я только медленно переворачиваю свою руку, накрытую рукой Лапушки, и соприкасаюсь ладонью с его теплой ладонью, немного, еле ощутимо сжимая ее, показывая этим мое согласие. *** — Как это мило с твоей стороны, что ты в кои-то веки решил мне помочь, — все-таки произносит Нана, когда мы выходим из машины и я кутаюсь в куртку, вжав голову в плечи. Она нажимает своим морщинистым пальцем на кнопку на пульте управления машины, ставя на ней сигнализацию, и подходит ко мне, поправляя ворот своего свитера. — Ты же знаешь, Нана, что я теперь немного занят днем, — отмахиваюсь я, глядя вперед, на туманную улицу, где была куча народу, тоже спешащего куда-то. Сегодня был четверг, самый короткий день в школе; день, когда я больше всего времени провожу дома. Лапушка сказал, что не придет сегодня заниматься, потому что он будет занят чем-то важным, как я понял с его слов. Не сказал чем, да и чем можно быть занятым в Коллинз Хилл? В прочем, неважно, у слепых тоже могут быть какие-то дела. Согласился помочь Нане, которая поехала за продуктами, а заодно уладить дела по работе. Она у нас социальный работник, решительно не захотела наслаждаться заслуженной пенсией. Помогает людям, вышедшим из тюрьмы или оказавшимся в неприятных и сложных положениях и ситуациях. Она часто брала меня на свою работу, когда меня уже тошнило от вечной сидячки дома. Девушка, к которой мы заезжали сегодня, родила двойню в пятнадцать лет, а мать выгнала ее из дома, потому что такие внезапные внуки ей были не нужны. Отец, по ее рассказам, вообще убийственный парень, у которого есть богатая жена и который купил дом этой девушке в Коллинз Хилл, приведя ее сюда из Саддона и отдав ей этот дом при одном условии, если она никуда не высунется и не напомнит никому о своем существовании. Очень милая история… серьезно, я чуть не заплакал, сидя на ее ужасно жестком диване с абсолютно безразличным лицом, которое прятал за своими волосами. Когда эта «милая» девушка с ужасно засаленными волосами, потерянным лицом и разнесенными боками отходила проверить своих двойняшек, Нана пыталась втереть мне, что-то, как я себя веду, называется неприличным. Я не стал ей напоминать, что мог вообще никуда не ехать, чтобы она за меня не краснела. На самом деле, я видел, что и ей было неприятно находиться в этом большом, но грязном и ужасно неуютном доме. Да я бы лучше в доме Лапушки бы переночевал, который кажется заброшенным, чем остался бы там еще на час. — Ах, да, ты же занимаешься бесплатным репетиторством, — кивнула Нана, поправив на носу свои красивые прозрачные очки.- Странно, но мне всегда казалось, что Шарлотта и так прекрасно занимается, у нее же, вроде бы, всегда были приличные отметки, — произносит она, порывшись в своей сумке и извлекая оттуда наручные часы, которые никогда не носила на руке. Мы проходим мимо сросшихся домов, устроенных вряд, так похожих друг на друга, что кажется, будто это один большой дом с протяженностью в несколько километров. Почему-то все эти дома украшены рождественскими гирляндами, а некоторые из них даже включены. Солнце уже садилось, поэтому смотрелось это особенно красиво. Меня это заинтересовало, до Рождества было еще очень далеко. Слишком далеко, я бы сказал. Мне почему-то кажется, что откуда-то громко играет музыка. — Нан, хочешь, открою тебе секрет? — спрашиваю я, повернувшись к Нане, которая, казалось, даже не слушала меня. Она смотрела на свои часы, а затем смотрела вперед и как-то суетно прятала их в сумке, запахивая куртку. Похоже, ее эти гирлянды на домах вообще не волновали.- Это не Чарли приходит к нам домой каждый день, — произношу я, и мне делается смешно, но я не смеюсь, только устало смотрю вперед, на спину идущего впереди мужчины. Гирлянды по-прежнему режут глаза, и я снова смотрю на них. В одном из домов в окнах горит приятный красный свет, похоже, у них такие гирлянды даже внутри дома. Забавно, кто-то отправляется за покупками, а кто-то уже празднует Рождество.- Почему на всех этих домах гирлянды?.. — А кто к нам приходит тогда? — удивленно после недолгой паузы произносит Нана, приподнимая свои брови и глядя на меня. Я отрываюсь от домов, смотрю на Нану, но то, что за ее спиной, привлекает меня больше. — Новенький из нашего класса. Анкель Леманн, — надо же, я вспомнил его имя, даже не задумавшись. Похоже, я его даже не забывал, только выделывался, я это умею. — Немец? — спрашивает заинтересованно Нана, чуть нагибаясь и глядя рукой собаку, которая тащится за нами с самой парковки. Я останавливаюсь, потому что Нана слишком увлечена этой собакой, и все не могу оторвать взгляда от противоположного конца улицы, на котором стоит заброшенная католическая церковь, вся увешанная гирляндами зеленого цвета. Мне все это кажется странным, но когда я прохожу дальше прямо по тротуару, то вижу сидящих на земле людей, которые поют песни под гитару и барабаны, стуча по ним ладонями и кулаками. Три женщины и пятеро мужчин сидят прямо на тротуаре, поют громко и красиво песню, рядом спят собаки и стоят люди, кидая им деньги и тоже подпевая. С того самого момента, как я вышел из машины и пошел прямо по этой улице к рынку, к которому всегда приезжала Нана, я чувствовал, что эта улица была какая-то живая во всем Коллинз Хилл. На ней стоял туман, но, кажется, дожди и ветры обходили ее стороной. Здесь приятно светили гирлянды теплыми цветами, люди сидели прямо на холодных тротуарах и газонах, здесь было самое большое количество собак, которое я только видел. А еще эта улица никогда не стихала, серьезно. Коллинз Хилл всегда отличался тем, что здесь было тихо. На улицах, в школах, в магазинах, в парке — да везде. Город будто покинули голоса и вообще что-то живое и теплое. А эта улица будто вовсе не принадлежала Коллинз Хилл. Здесь слышалась музыка, песни, причем, пройдя с Наной дальше, я увидел еще не одну такую компанию, которая решила выйти на улицу и спеть. Я видел еще и мужчину, который играл на саксофоне, и девушку с флейтой, и трех парней, которые пели под звуки собственных щелчков пальцев. Меня это все дико завораживало, я даже не видел, куда шел. Все эти звуки смешивались вместе, и уже нельзя было различить, где пела та большая компания из мужчин и женщин, а где пели три парня под живые щелчки пальцев, где играл саксофонист, а где издавала нежную мелодию девушка в длинном, но бедном платье в пол. Здесь слышался смех и голоса — непрерывные, громкие и живые. Лай собак и мяуканье кошек, смех детей. Меня обогнала девушка, державшая в руке кучу ниточек, на которых держались воздушные шары. Сразу же за ней бежал парень, а за ним два велосипедиста, державшие на плечах колонки, откуда выходила громкая музыка. Я столкнулся плечом с парнем, у которого были нереально длинные волосы, подвязанные ленточкой, похожей на фенечку. Одет он был в странные и большие одежды, кажется, порванные местами, но, похоже, так было задумано. Еще одна девушка с дредами стояла на обочине дороги и держала в руках две кошки с объявлением, что отдаст в хорошие руки. Тут же рядом сидел парень, весь в татуировках, отбивающий руками ритмы на самодельном барабане. Я аккуратно обошел их, развернувшись и провожая взглядом, а Нана шла абсолютно спокойно, ни на кого не смотря и думая о чем-то своем. У меня поселилось чувство такого тепла внутри, которое сложно было передать. Человек, любящий тишину, сошел бы с ума на этой улице, честное слово. А я просто шел и осознавал, что я здесь вроде бы и чужой, но они запросто бы приняли бы меня в свою радужную и громкую секту. Вот девочка запускает воздушного змея, а вот парень показывает файер-шоу прямо посреди проезжей части, по которой так и не проехала ни одна машина за все это время. Прохожу мимо калитки, и кошка, сидящая на ней, громко мяукает, чем-то недовольная. Я протягиваю к ней руку, и она тут же начинает ласкаться, я даже улыбаюсь. Она такая красивая. Улица какая-то необъятная. Я даже забыл, куда и зачем мы идем, не похоже, чтобы где-то поблизости был обычный рынок. До меня только сейчас начинает доходить, что я ни разу не был на этой улице за всю свою жизнь. — Ты долго собираешься отставать? — укоризненно говорит Нана, когда я отрываюсь от кошки и обгоняю молодую пару с маленьким ребенком, который смеется и что-то говорит на своем непонятном детском языке. — Нана, что это за улица? Я никогда ее не видел в Коллинз Хилл, — произношу я, смотря на противоположную сторону улицы, где снова играет музыка. — Ты вообще мало что видел из-за своего желания всегда сидеть дома, — хмыкает она, поправляя свои очки и чуть улыбаясь, глядя на мое заинтересованное лицо.- Это Красочный переулок, так его называют. — Красочный переулок? — я удивляюсь, поправляя волосы, снова накладывая их на лицо.- Никогда не слышал про него. — Я здесь бываю каждый вторник и четверг, если хочешь знать. Хорошее место. Только в последнее время его атаковали хиппи, — произносит она не с пренебрежением, а с какой-то задумчивостью, будто выискивая кого-то в толпе.- Снова. — Снова? — Раньше, я помню, здесь всегда были вагончики хиппи и их красочные дома, они все время вылезали на улицу и пели свои песни, останавливаясь проездом в Коллинз Хилл. Видишь ли, прямо за рынком, к которому мы идем, будет прямая дорога на Лондон. Туда они и направлялись, делая передышку на окраине Коллинз Хилл, где никто не жил. — Офигеть, и их не ловили копы? — я удивляюсь, оглядываясь и провожая взглядом двух девушек, которые, кажется, и были теми, о ком говорила Нана. — Ловили. Все время. А теперь они просто сдались, потому что хиппи и прочие странные люди атаковали этот переулок, устраивая каждый день праздник. С утра до ночи вот так вот сидят и поют песни, никому не мешая, и ничего им не надо. Это люди вечно сюда приходят, но, как видишь, всем нравится. Тебе же нравится, — Нана улыбнулась, заворачивая за угол. Я спешу за ней, с приятным чувством внутри осознавая, что переулок не имеет конца и начала. — Люди принимают их за бедных. Они дают им деньги, — говорю я, в который раз замечая, что проходящие люди, такие как Нана или я, оставляют деньги у тех, кто поет или показывает какие-то шоу, чтобы повеселить и удивить народ. — Они ошибаются, им не нужны их деньги, — с уверенностью заявляет Нана, улыбаясь.- Вот тебе была бы нужна помада или пара чулок на Рождество? — Ты смеешься? — я усмехаюсь, глядя на Нану, которая вечно приводила какие-то странные и понятные только ей сравнения.- Это же для девчонок. — Вот, — умным тоном говорит она, поднимая указательный палец к небу.- Так и деньги нужны не всем, а тем, кто в них нуждается. В первые в жизни, наверное, понимаю слова Наны и тут же удивляюсь этому. Она так много знала обо всем, о чем я ее спрашивал, что мне даже иногда становилось не по себе. Я ничего не знал. Я даже не знал о существовании этой улицы, а она существовала, здесь всегда играла музыка и ярко горели гирлянды. Здесь жили только странные и свободные люди. Такие яркие и красочные, такие необычные и готовые принять любого. Здесь было даже круче, чем в «Бувалло», жизнь в котором стихала на дневное время. А здесь жизнь никогда не стихала. — Нана, откуда ты все это знаешь? — спрашиваю я у Наны, хитрыми глазами глядя на свою бабушку. Маленькую ростом, всю в морщинах и седую, плохо видящую, но зато имевшую самый лучший слух из нас всех в доме. — Ну, я же не вчера родилась, — возмущается она, посмотрев на меня.- Почти все знают о Красочной переулке. — Он так знаменит? — удивляюсь я, ведь я никогда о нем не слышал, даже от Чарли или от кого-то из одноклассников. — Конечно, — кивает Нана, и мы обходим карточного фокусника, который призывает любого проверить на себе его магию, — ведь всю эту красочность можно не только увидеть, но и услышать. Много таких мест ты встречал? Она как-то многозначительно смотрит на меня, а я понимаю, что это действительно так. Мне даже не хочется отсюда уезжать, настолько здесь было круто и шумно. Надо было обязательно сводить сюда Лапушку, который так не любит и боится тишины. *** На выходных мы с Лапушкой и Чарли снова зависали в «Бувалло». И снова втроем приняли что-то запрещенное, я даже не помню что, с дилерами договаривался Лапушка. Черт возьми, как они на него смотрели. Эти взгляды были последним, что я запомнил, будучи трезвым. Лапушка этого не видел, и слава богу, его бы стошнило оттого, что его насиловали глазами. Я в курсе, что тут многие в Бувалло, включая дилеров, педики, но чтобы так открыто предлагать Лапушке уединиться где-нибудь внизу на ближайшие полчаса… Да они охренели, ему даже восемнадцати не было, хотя… Черт возьми, да я же сам протащил его сюда, дав слово знакомому охраннику о том, что он уже совершеннолетний. Я не влезал в их разговор, я просто стоял рядом и сверлил взглядом этого законченного гомика, который только и думал о том, чтобы затащить его в один из коридоров, а не продать дурь. То же самое делала и Чарли, ей вообще показалось, что, пытаясь соблазнить Лапушку, этот дилер очень сильно унизил ее, она даже принялась скандалить, намекая на его невинную внешность и мысли, выставляя себя самой настоящей защитницей его чести. На самом деле она просто тогда уже была в нетрезвом состоянии и до похода к дилерам полвечера доебывала Лапушку с тем, какой у него потрясный отчим. Она прямо-таки ждала его приезда больше меня, а, когда он приехал, сама пошла его встретить, приказав мне стоять в очереди. А Лапушку, по-видимому, снова привез отчим, раз она всю вечеринку была на взводе. По-моему, это ненормально. По-моему, есть даже такое психическое отклонение, нет? Когда нам удалось вырвать Лапушку из рук этих дилеров (хотя сам Лапушка не очень-то и сопротивлялся), Чарли уже пела и ему по поводу того, почему он так спокойно к этому относится. Я тоже заметил, что Лапушка реагировал на приставания очень спокойно, но ничего ему не сказал, у каждого свои тараканы в голове. Может быть, ему, наоборот, хотелось уйти с этим дилером, а мы с Чарли только помешали… Черт, да мне даже думать об этом не хочется, это же грязно, в «Бувалло» никогда не было нормального секса, здесь все были помешанными и озабоченными. Лапушка что-то сказал ей про то, что в Тассоне к нему вечно приставали с такими предложениями, а я почему-то даже не удивился. Не удивился, потому что смотрел в тот момент на одежду Лапушки, который выглядел еще круче, чем в прошлый раз. На нем была надета черная и длинная сеточка вместо верха, вы можете себе это представить? Сеточка, на его красивом и худом теле. И джинсовые шоры с кучей цепей и всего-всего, что при каждом шаге звенело. Сапоги у него были не такими длинными, как в прошлый раз, но тоже на платформе, и его обнаженные, стройные ноги с разбитыми коленками было просто прекрасно видно. Я балдел весь вечер, особенно когда мы все приняли дурь и меня совсем разнесло. Мы повторяли все то же самое, что делали и на прошлых выходных, только в этот раз хуже нас несло Чарли, которая в последствии забралась на колонку с другими девушками-фриками и принялась заводить толпу, два раза с нее чуть не свалившись. Мы с Лапушкой танцевали внизу, снова прямо в центре толпы, и мне опять казалось, что лучше дня просто и быть не могло и что еще одного такого же быть и не может. Похоже, я снова ошибался. У меня точно так же кружилась голова, и нам точно так же казалось, что мы в зале абсолютно одни, и плевать мы хотели на то, что нас все время толкали с разных сторон. Мы танцевали. Черт, я даже не помню, как это было, и вспоминать не хочу, это было что-то похожее на каракатицу, серьезно. Я только помню, как обнимал его за талию, такую худую, чувствуя его теплую кожу сквозь эту сеточку, а он обнимал меня за шею, когда чувствовал, что вот-вот упадет. Он смеялся, и его смех был намного громче, чем музыка, как и его слова, которые он выкрикивал мне в ухо. В переливе прожекторов и этой смеси цвета и темноты лицо Лапушки выглядело по-особенному красиво, а он даже не убирал в этот раз волосы, они были прямыми, длинными и гладкими, и, когда мы лежали на диванах, я зарылся в них носом, потому что мне нравилось, черт возьми, как они пахли. А он закинул ноги на диван, и я разглядывал его острые коленки, на которых виднелись ранки, уже начинавшие заживать. Даже с ранками его ноги были симпатичными. Я и не думал, что у парней тоже бывают симпатичные ноги. Мы снова разговаривали на разные темы, и половину из того, что мне он сказал, к утру я забыл, и теперь уже вспомнить не мог, ведь тогда я был под наркотой. Помню, что мы говорили о его бывшем, о предстоящем переезде в Брайтон, о Чарли, которая танцевала на колонках. Мы говорили о чайках и о том, что оба любим крепкий, не разбавленный молоком кофе. Говорили о том, что я вовсе не урод, и о том, что Лапушка очень похож на Вайнону Райдер. А он смеялся и все не мог понять чем именно, потому что не помнил, как выглядит Вайнона Райдер, и жалел о том, что никогда уже этого не узнает. А мне так было злостно тогда. Я так хотел, чтобы он увидел ее и понял, как он на нее похож. И чтобы он вообще увидел все то, что нас тогда окружало: все эти огни, фриков и танцующую Чарли, которая смеялась и махала нам своей рукой, обтянутой красной перчаткой. Я помню, что снова снял с него очки тогда и снова заглянул в эти бесцветные глаза, такие неподвижные и спокойные, в которых играли прожекторы и блестели всякие разные цвета. И я снова не мог различить, где был зрачок, а где радужка, а Лапушка не забирал у меня свои очки, он с интересом выжидал, чуть улыбаясь, пьяно и как-то на автомате. А потом мы снова танцевали, до тошноты и дрожи в коленках, пока не настало утро и не настала пора уходить. Пока мы были в Бувалло, на улице прошел дождь, поэтому, выйдя, мы сразу же замерзли, и мне пришлось отдать куртку Чарли, которая колотилась больше всех. Это было большой ошибкой — идти пешком. На полпути мы поняли, что вообще идем не туда и не в ту сторону, долго смеялись и разворачивались. Голые ноги Лапушки все время смущали меня, мне казалось, что я не тому человеку отдал куртку. Но он уверял, что не замерз. На перекрестке мы разминулись, Чарли уползла к себе домой, а мы еще долго шли вдоль спящих и туманных улиц. Я проводил его прямо до двери его заброшенного, как мне казалось, дома. Дверь была открыта, хотя он уверял, что все его жители уже давно спали. Мы очень старались не разбудить их, стоя на пороге и шепотом переговариваясь о детских сказках и отличиях гомо- и гетеросексуального секса. Смеялись мы тоже очень тихо, как нам казалось, но я все равно чувствовал, будто за нами кто-то наблюдал из окна. Чувствовал и не говорил Лапушке, потому что нам было круто. Я проспал все воскресенье, даже не сделав уроки и отказавшись помочь Нане с ее работой. Все думал о сказках и Вайноне Райдер, вспоминая, о чем мы говорили в клубе, ведь он мог сказать мне что-то важное. Жаль, что наркота так странно действует на человека, заставляя забывать самое главное. Факт оставался фактом: мне было с Лапушкой круче, чем с кем-либо еще. Я не хочу, чтобы он переезжал в Брайтон. *** Я рассказывал о своей супер-мега кличке? С того самого момента, как нас все видели с Лапушкой в «Лаве», меня стали называть Поводырем Лапушки. Довольно неприятное прозвище, но мне было плевать. Я все думал, почему меня стали называть так только спустя две недели. Потом понял, что они просто убеждались в этом, завидя меня в «Лаве» с Лапушкой. Мол, убеждаясь в том, что я вожу его не только по школе, но и по городу. Черт, а ведь это было правдой, кличка была довольно справедливой. Лапушка все смеялся, как и Чарли, которая сама в шутку меня так называла. От нее это хотя бы не звучало так странно, как от остальных, а Лапушке, похоже, доставляло, как я понял. Но знаете это чувство, когда идешь по школе и слышишь, как все говорят о тебе, не произнося твоего имени. Странное чувство, вообще-то. Теперь я не был Карсоном Фоксом, мрачным парнем из одиннадцатого класса. Теперь я был «Поводырем», «Тем, кто таскается с Лапушкой», «Глазами Лапушки» и многое-многое другое. — Знаешь Карсона Фокса? — Нет, не припомню. — Ну, тот, который поводырь Лапушки. — А-а-а, да-да, дошло. Да, именно так все и было. Мне было смешно, Лапушка был в восторге, Чарли прикалывалась, всем было удобно, все были счастливы. Об этой моей кличке узнала даже мама, которая тоже не упускала возможность поржать. Правда, потом она спросила, правда ли это, и, получив ответ «правда», просто охренела с жизни, признавшись, что и ожидать от меня того, что моим другом станет Лапушка, вообще не могла. А мне казалось, все было довольно предсказуемо, если учитывать мою внешность и особенность Лапушки. Маме было не понять, что он был странным и легким человеком, ни в ком не нуждающимся, но умевшим привязать к себе кого угодно. Ей было не понять, что мы понимали друг друга с полуслова, что нам нравилось вместе тусить, заниматься историей, не выясняя подробностей жизни друг друга. И я уже давно свыкся с тем, что я был его поводырем. Он не мог привыкнуть к трости, а я всегда был рядом, почему нет. Хотя между нами все же было что-то, о чем стоит упоминать только в личных дневниках. Это то, что я по-прежнему видел в нем что-то, что меня отталкивало и держало на каком-то странном расстоянии. Оно сокращалось каждый день безвозвратно и бесповоротно, но я все равно его чувствовал. Я каждый день копался в этом и пытался понять, что именно это было, и ничего не приходило на ум, такое ощущение, будто бы он сам чем-то останавливал меня, не давая сближаться еще больше. Ах, нет, это был бред, потому что это было полностью мое решение. Мне кажется, у людей есть много всего, чего они не могут объяснить. Мое отношение к Лапушке было одной из таких вещей. В среду мы не виделись с Лапушкой практически весь день, потому что у нас было два разных урока, а на первые совместные я опоздал, потому что проспал. И спал бы дальше, если бы не история, с которой согласился ему помочь. Мы пересеклись на истории, впервые сели вместе, весь урок молчали, я подсказывал ему ответы, а он показывал мне одну из таких книг, по которым обычно читают слепые. Я попробовал прочесть по ней пальцами, и у меня ничего не получилось. Не понимаю, как они вообще учатся все это делать. Это было за гранью понимания вообще. Когда закончилась философия, на которую Лапушка не ходил, я пошел к лестнице, чтобы подняться на литературу. Читал какой-то буклет, который всучила учитель по философии, пялился на него уже минут пять и ничего толкового не прочел, очередной моральный бред про мир и прочее, прочее. Поднимаюсь на четвертый этаж и просто замираю, не решаясь идти дальше. Я просто в каком-то нереальном шоке смотрю на то, как Лапушка ссорится с каким-то парнем, причем так громко, что невозможно пройти мимо, остальные останавливаются, но вклиниваться в их ссору не решаются, только переглядываются и смотрят на меня, будто я вообще что-то мог сделать. Я с убийственным лицом делаю несколько шагов к кабинету, у которого стояли Лапушка и тот, с кем он спорил, и переглядываюсь с Беннетом, который отрицательно качает головой. Вообще, людей здесь немного. Только я, Беннет, наша монашка и пара мелких, остальные либо проходят мимо, либо наблюдают издалека. — Ты специально, что ли, сюда притащился?! — повысив голос, возмущается Лапушка, стоя посреди коридора перед парнем, которому он это говорил. Я еще никогда не слышал голос Лапушки таким.- Ты мне на нервы приехал действовать или что? Не наигрался еще? — Я тебе сто раз уже сказал, что вообще понятия не имел, что встречу тебя здесь, ясно?! — произносит уже другой голос, и я приглядываюсь, смотря на этого парня, такого долговязого, с мертвыми глазами, худым лицом, кучей цепочек на шее и черным ежиком на голове, по которому он часто проводил рукой. До меня только спустя несколько минут доходит, что это новенький, который приехал до следующего триместра по обмену. Я говорил, что наша школа занимается такими вещами? — Хватит врать, все ты прекрасно знал, тебе об этом узнать как нечего делать, пять минут! — оборвал его Лапушка, делая к нему два шага и сжимая в руке свою трость.- Ты назло мне здесь, думаешь, я не понял? Да ты больше всех возмущался, когда я уехал, думаешь, я не знаю? Какого черта тебе сейчас-то от меня нужно. — Черт, да, может, хватит уже так орать? — громко возмущается парень, делая шаг к Лапушке, а я только недоуменно наблюдаю за всей этой картиной, вообще не понимая, что за черт происходит и почему они скандалили. — Я ору? Да ты свихнулся, это ты у нас поорать любишь, да только без толку, мне известно, какой ты на самом деле трус! — Что? — усмехается парень, глядя сквозь очки в незрячие глаза Лапушки.- Это, вроде бы, ты слинял из города, а не я. И хватит тут заливать, перед кем жертву строишь, непонятно. Я понятия не имел, что встречу тут тебя, психа конченного. Знал бы, в жизни сюда по обмену не приехал. — Ну и катись отсюда, не на ту территорию сунулся, — прошипел Лапушка, и я вижу, как его руки сжимаются в кулаки, — иначе пожалеешь, что остался, — добавляет он, а новенький усмехается, глядя на Лапушку снизу вверх. — Да ты охренел, что ли, мне угрожаешь? — А ты охренел таскаться за мной по всей Англии?! — Да сдался ты мне, параноик обдолбанный! Жизнь не вращается вокруг тебя одного! — так, ладно. Я понял уже, что они знакомы, этого только придурок сейчас не поймет, ведь говорили они о каких-то вещах, понятных только им двоим. Я вообще чувствовал себя странно, понимая, что этот новенький из прошлой жизни Лапушки, которую тот хотел забыть, и что Лапушка не очень был рад их встрече. Точнее, очень не рад, если так скандалил и выходил из образа абсолютно спокойного и милого парня, каким его все здесь знали. — Да пошел ты! — сквозь зубы цедил Лапушка, разворачиваясь и принимаясь уже уходить, но тут же поворачиваясь и тыкая пальцем в новенького.- И только попробуй полезть ко мне, понял?! Затем он снова разворачивается и стремительно уходит, прокладывая себе путь этой тростью, которую он так не любил. Мне становится как-то не по себе, тем более что этот парень не двигается, провожая его недовольным взглядом. Я все-таки дергаюсь и не спеша иду за Лапушкой, у которого в каждом движении видится раздражение. — Лапушка, — все же зову я, когда он стремительно удаляется. Лапушка резко останавливается и оборачивается на меня, хмуря брови. — И ты тут, — кидает он мне совсем не своим обычным голосом, который казался милым и добрым. Я даже в замешательстве гляжу на него, мол, что я-то ему сделал? Медленно подхожу к Лапушке, а он переводит дыхание, вздыхая и потирая рукой лоб.- Прости. Пошли отсюда, а? — быстро и недовольно просит он, обхватывая рукой мое предплечье и отрывая трость от земли. Я только молча соглашаюсь, но что-то заставляет меня обернуться, и я оборачиваюсь, сразу сталкиваясь глазами с новеньким, который так заинтересованно глядит на меня своими большими и будто неживыми глазами. — С кем ты ссорился только что? — спрашиваю я у Лапушки, глядя на его убийственно раздраженное лицо. — С придурком, — довольно многозначительно говорит Лапушка, сильнее сжав мою руку своими длинными пальцами. — Я понял, — усмехаюсь я, смотря в окно, мимо которого мы проходим.- Тебе-то он кто? Вы же знакомы, как я понял. Вы врагами, что ли, были? Лапушка как-то странно и выразительно усмехается, и на его губах я вижу кривую усмешку, совсем не красящую его красные от касаний или от природы губы. — Он был моим лучшим другом, — поясняет Лапушка, вздернув подбородок и выразительно вздохнув, будто показывая, как сильно он вымотался за весь этот скандал.- Ненавижу вот такие вот призраки из прошлого, вот какого черта он притащился сюда? Просто так? О, я так не думаю. — Думаешь, ему что-то нужно от тебя? — предполагаю я, а Лапушка быстро кивает, кусая губы. Мне кажется, или он волнуется? — Я в этом уверен, и, черт возьми, мне это не нравится. Почему бы просто не оставить меня в покое? Нет, тащился сюда якобы по обмену, придурок долбанутый, довести меня хочет, — Лапушка издает нервный смешок, а я буквально чувствую, какую бурю эмоций переживает он внутри. Его это парит. Реально парит, иначе бы он не держал меня так за руку так, чтобы я это чувствовал. Мне с этим касанием передавались все его эмоции. Мне тоже стало не по себе. — Мне кажется, или ты волнуешься? — все-таки произношу я, усмехаясь, я ведь никогда не видел Лапушка таким. А Лапушка поворачивает на меня свою голову и, если бы не очки и его слепота, я бы был уверен, что он смотрит на меня так серьезно и убийственно, что я бы сразу понял, что за хрень я сморозил. — Он псих, Карсон. — Насколько помню, психом он называл тебя. — Нет, псих — он, — тверже произносит Лапушка, отворачиваясь и облизывая губы.- Он что угодно может придумать, хуже могу только я, но у меня нет такой цели, а он явно приехал за этим. И не уедет, пока не сделает то, что хочет. — Ты так говоришь, будто он убить тебя собирается, — хмыкаю я, немного не веря словам Лапушки о том, что этот тип какой-то опасный. — Понятия не имею, что он там собирается сделать, но он в курсе, как меня вымораживает его присутствие, а это плохо, — говорил Лапушка, похоже, сам осознавая, что зря сейчас ссорился с бывшим другом в коридоре.- Ненавижу его, ненавижу. — Расслабься, Лапушка, ты слишком загоняешься, — говорю я, усмехаясь.- Тем более, пересекаться вы будете только в коридорах и только в школе, он же не совсем псих, чтобы следить за тобой. — А он в нашем классе? — спрашивает быстро Лапушка, снова поворачиваясь на меня. — Нет. — Отлично, — со вздохом выдает он, чуть ослабевая свою хватку, и я снова почти не чувствую его руки на своем предплечье. Мимо нас проходит улыбающаяся Чарли, но она тут же замечает настроение Лапушки, улыбка спадает с ее лица, и она останавливается, снова нагоняя нас. И я понимаю, что мне придется выслушать все это еще раз.