MadArance

Лес казался бесконечным, по крайне мере отсюда. Деревья были слишком высокими, если поднять голову, то можно запросто потеряться в них. Они не пропускали солнечных лучей, но то место, что было сразу за домом Лапушки, было открытым и светлым. Но мы уже ушли вглубь, и только изредка сквозь деревья пробивались солнечные лучи, погода сегодня была подозрительно хорошей. Лапушка действительно хорошо ориентировался здесь, непонятно почему. Потом все-таки он меня взял за руку, но просто сказав, что ему так хочется, и я впервые почувствовал, что не выполнял роль его поводыря, я просто шел с ним рядом за руку, чувствовал, как его пальцы сжимают мою ладонью, а ногти впиваются в тыльную сторону. Он очень крепко держал меня за руку. И чем крепче, тем больше мне это нравилось. Так, Карсон, просто успокойся, он не видит твое лицо. Стоп, а почему я думаю, что мое лицо сейчас слишком палевное? Наверное, потому что я перестаю себя контролировать и сердцебиение совсем отбивается от рук. Черт возьми, у меня всегда был потрясающий самоконтроль, но, видимо, не в этот раз. У него такая теплая рука. Серьезно, очень теплая, я бы взял его и за вторую тоже, чтобы согреть обе руки, а потом бы обнял его всего, потому что мне внезапно станет холодно… Ладно, успокойся. Просто думай о лисицах. Лисы же, они такие… милые. Прям как Лапушка. О господи, все, хватит, перестань, это уже не смешно, неужели так будет всегда, когда он будет слишком рядом? — Иногда мне кажется, что я вот-вот впечатаюсь в дерево, — поделился Лапушка своими переживаниями, тихо посмеявшись, — а ты будешь молчать до последнего, потому что… ну, это же ты. — А что, уже бывало такое? — В смысле, обнимался ли я с деревьями? — Да-а. — Да, бывало, — выдает он нелепым тоном, не сдержав смеха. Я тоже громко усмехнулся, но представить эту картину до конца не мог. Я все думал о глазах Лапушки и о том, как мне обидно оттого, что я их не увижу. Да, наверное, какое-то тупое желание, но мне кажется, оно вполне нормально. Еще круче, если нет и этого желаю только я, хотя мне кажется, он тоже хотел бы меня увидеть. Как может быть все равно на внешность того, с кем ты… ну, в близких отношениях? Ему же по-любому интересно, вот только он никогда не заводит эту тему. А я видел его глаза на фотографии, я видел, какие они красивые и необычные, и мне обидно будто бы за него, что он так с этой красотой поступил. Противное чувство. Человек творит херню, а обидно за это тебе. Ну или это все в силу того, что у меня с лицом, и того, что у меня мою «красоту», какой бы она ни была, отняли, не спросив, а он обходится с этим так легко. Нет, я не считал Лапушку некрасивым только из-за его слепоты. Раньше мне даже казалось, что он очень сильный, раз пошел на такой шаг. Но сейчас мне кажется, что он очень слаб, что он пытался сбежать самым легким путем, и это, конечно же, у него поучилось. Это было глупо. Вся эта его слепота была глупой. У меня буквально на глазах портилось настроение, я и сам удивлялся этому. Внезапно пропало желание что-либо делать и идти вперед. Просто волочусь сзади, сжимая его руку и понимая, что его рука — это единственное, что сейчас не позволяет мне уйти в себя и депрессовать. И я все думаю о его глазах. И о его доме. И брате, раз уж на то пошло. И настроение у меня совсем падает. — Куда мы идем? — вздыхая, спрашиваю я, смотря себе под ноги, дабы не запнуться о вынырнувшие из земли корни деревьев. — Прямо, — многозначительно отвечает Лапушка, и я слышу улыбку в его голосе. — Это я понял… — Хочу показать тебе водопад, — воодушевленно говорит он, немного ускоряя шаг. — Лапушка, да как ты не поймешь, что…- начинаю я и тут же затыкаюсь, вспоминая слова его брата — «ему невозможно не верить», и решаю не продолжать свои упреки в том, что никакого водопада не существует. Теперь я уже думаю над его словами. Я их не до конца понимал, но я старался. Сразу чувствую превосходство Милли надо мной. Должно быть, он знал о Лапушке все, даже то, что нельзя знать другим, то, что он никогда о нем не скажет. Мы шли совсем недолго, хотя мне казалось, что времени в этом лесу не существует. Я обернулся посмотреть назад, виден ли отсюда дом Лапушки. Нет, не виден, хотя, когда я оборачивался минут пять назад, то прекрасно видел его. Лапушка рассказывал мне что-то о природе и о том, что раньше он просто ненавидел поездки в лес и не придавал особого значения природе. Потом признался, что и сейчас не придает, просто ненавидит тишину, а лес никогда не молчит. И это меня убило, потому что в лесу было настолько тихо, что я слышал свое дыхание. И даже его дыхание. Странно, что слышал в лесу Лапушка, чего не слышал я? Мы вышли к какой-то тропинке, казалось, она вела в тупик из деревьев, за которыми ничего нет. Я слышал где-то совсем рядом странные звуки, будто бы кто-то быстро бежал по ссохшимся листьям, но мы с Лапушкой были в лесу одни, это факт. Лапушка отодвигает рукой ветки деревьев, проходит вперед, я ступаю следом и тут же жмурюсь от яркого солнца, ударившего в глаза. — Я люблю это место, — горит мне Лапушка и тянет меня вперед, а я открываю глаза и, когда черные круги перед ними рассеиваются, просто замираю на месте, потому что, кажется, мне не хватает воздуха. — Не может быть, — выдыхаю я шепотом и пытаюсь остановить судороги иронии и просто адского бессилья на своем лице. Все что угодно, но не это. Это же было невозможно, странно, нереально. Прямо перед нами и этим небольшим кусочком леса, обделенным деревьями, по каменистому холму стремительно бежала вода, ссыпая своими брызгами по сторонам. Внизу была небольшая речка, озером это было сложно назвать, и она, извиваясь, уходила куда-то вглубь леса, за холмы. Голые от деревьев каменистые своды невысоких холмов были настолько крутыми, что река, текущая вверху, запросто могла впадать в эту нижнюю, образуя водопад. Перед нами был самый настоящий водопад, которому просто не было объяснения. Откуда в Коллинз Хилл такие холмы? Откуда эти каменистые своды, откуда такая чистая вода, откуда такие места, словно на картинке? Мне казалось, что я на секунду очутился в совершенно другом месте, внутри все рушилось со скоростью света. Все слова, стереотипы, знания о городе, например, мне даже удавиться захотелось, потому что я протер глаза раза три и все равно этот водопад не исчезал. — Невероятно, — только и выдал я, усмехнувшись и подходя ближе, но осторожно, будто он в любую секунду мог пропасть. Это было будто волшебством, правда, ощущения от увиденного были абсолютно те же. — Я же говорил, что здесь есть водопад, — сказал Лапушка громким голосом, а еще и довольным, пройдя прямо по тропинке и встав рядом со мной, человеком, задравшим голову и обреченно смотрящим на водопад убитыми глазами.- Я случайно его нашел. Здесь красиво, да? — Очень, — проникновенно ответил я полную правду, таких мест я еще не видел. Лапушка довольно улыбнулся, собрал свои волосы, свесив их с одного плеча, и, пройдя аккуратно вперед, сел на один из больших камней, покрытых мхом. Я посмотрел на него все тем же взглядом. Мне казалось, он какой-то супер-человек, что ли. Захотел водопад? Пожалуйста, он внезапно появился в центре леса на выезде из Коллинз Хилл. — Черт, да это нереально, — скептически говорю я, зарываясь руками в волосы и оглядываясь. Встречал мой взгляд все ту же стену деревьев, плотную и будто непроходимую, и тропинку, уходящую вдаль. Поворачиваюсь назад и снова вижу водопад, мини-поляну с пожелтевшей травой, солнце и Лапушку, сидевшего миниатюрно на камне и улыбающегося куда-то в пустоту. — А ты мне не верил, — говорит он, облизнув губы, — даже Милли мне не поверил, как мне показалось. — А мне он сказал, что поверил. Заранее. — Он часто соглашается со мной, — хмыкает Лапушка, поставив локти на колени, — чтобы отвязаться, я думаю. В этом что-то было… Я жду, когда меня отпустит от этого всего. Отпускает где-то через минут десять общения с Лапушкой на отвлеченные темы, я даже сажусь на камень рядом с ним, упираясь одной ногой в землю. Но все равно, стоит мне обернуться, и я снова начинаю искать во всем этом подвох. Ладно, допустим, водопад, о котором, держу пари, никто не знал, действительно существовал до приезда Лапушки и он вовсе не был кем-то из другого мира. Лапушка, похоже, первый, кто его нашел из всей школы, если не из города, и это было потрясным, на самом деле. Это было чисто его местом. Или нашим, раз уж он привел меня сюда. — Это просто невероятно. Я ведь даже ничего не знал об этом месте, — говорю я, опираясь руками сзади о холодный камень. — Да все нормально. Мне кажется, это из-за расположения домов. В смысле, тебе будет как-то странно выйти из дома и прогуляться до леса, тем более до этого места. А вот мне только этим и заниматься в свободное время, — пожал плечами Лапушка, откинув за спину волосы, которые на солнце красиво блестели ярко-черным цветом. — Кстати, о домах… у тебя он очень странный, — я слышу, что мой голос звучит отстраненно. Наверное, это оттого, что думаю я совсем о другом и говорю просто все, что придет в голову в этот момент. — Если ты о том погроме в комнате Милли, то не обращай внимания, он бы не стал убираться только ради одного гостя. Он бы вообще не стал убираться, раз уж на то пошло, у него есть что-то свое в мозгах, что видит комфорт в этом, — усмехается Лапушка, подогнув под себя одну тогу. — Да нет, с этим-то все в порядке. Его комната очень подходит его… странному и отталкивающему образу, — я запнулся на слове «образ», пытаясь придумать или подобрать что-то другое, но у меня не получилось. Лапушка не воспринял это в штыки, он, на мое удивление, вообще засмеялся, опустив голову. — Он безобидный, Карс, — заверяет меня Лапушка, а я смотрю на него, чуть приподняв бровь. Да, может, в физическом плане он и безобидный, по крайней мере, он не выглядел, как устрашающий своими мышцами человек, я вообще говорил насчет внешности в общем. Ведь Милли явно был на любителя, и, похоже, я был именно любителем, потому что мне бы хотелось взглянуть на этого человека еще раз, хотя лишние знакомства мне были не нужны. — Да ну, мне показалось, что я ему не понравился. — Да он всегда такой, — устало говорит Лапушка, подолгу глядя куда-то в сторону, — если бы ты ему не понравился, он бы попросил называть себя полным именем. — Так Милли — не полное имя? — я выгибаю бровь, пытаясь судорожно сообразить, какое имя для парней может превращаться в такую краткую форму, а Лапушка снова смеется, только тише, почти беззвучно, отчего на щеках появляются еле заметные ямочки. Черт возьми, как это было мило. — Его зовут Миллен, а я всегда называл его Милли, привык уже. И знакомые знали его через меня, поэтому и называли всегда так. И только редко он сам поправляет человека и просит называть его по-другому. Это верный признак того, что он ему не нравится. Я смотрел на Лапушку, как мне казалось, достаточно странным взглядом. Во-первых, то, что у Милли не было ко мне претензий, — это, конечно, круто, хотя, если бы они были, ничего бы в моей жизни не изменилось. Но всегда круто, когда ты не являешься источником проблем и не притягиваешь их к себе. Во-вторых, имя у него было действительно странное. Оно действительно было девчачьим, или мне так сильно и ошибочно подсказывало мое долбанутое сознание? Может, он вообще не был парнем, а просто страшной девчонкой? Или родители жестоко прикольнулись в детстве над ним? Ну, а что, мой папа тоже мастер поприкалываться и калечить жизни, они бы с его родителями точно нашли общий язык. Хотя кто сказал, что ему некомфортно с этим именем, он не выглядел, как обиженный жизнью и закомплексованный бедняга. — Зачем родители назвали мальчика Миллен? — все-таки, помолчав недолго, спрашиваю я, ожидая услышать какой-нибудь убийственный ответ. Лапушка покусал губу, опустив голову и взгляд на свои колени, которые царапал по джинсам ногтем. — Это всегда останется для нас загадкой, — со смешком выдал он, убирая волосы за уши.- В смысле, мама не говорит почему. А это имя универсальное, не думай, что оно только женское. Просто редкое. — Просто «Миллен» звучит даже как-то странно, когда ты имеешь в виду своего брата, — честно признаюсь я, скривившись. — А мне всегда казалось, что оно ему подходит. Не знаю, наверное, когда долго живешь с человеком, ко всему привыкаешь. — Он тебя старше, да? — спрашиваю я, а Лапушка как-то поразительно смотрит на меня, улыбаясь. — Я думал, это заметно. — Это заметно, просто уточняю, — хмыкаю я, поставив обе ноги на камень и упершись локтями в колени.- Просто я думал, чем может заниматься человек его возраста, не выходя из дома, а потом понял, что даже возраст его предположить не могу. Я почему-то оборачиваюсь на водопад, как бы проверить, он все еще на месте или нет. Звуки воды-то я слышу, но каждую минуту тянуло обернуться, чтобы удостовериться, что он никуда не исчезнет. Мне нравится это место. — Милли уже закончил школу. Ему двадцать, колледж он бросил и не работает, хотя он работал кем-то в Тассоне. Понятия не имею кем, он мне не докладывал. Просто уходил по ночам и все, а возвращался уже с деньгами. Родители забили на такое отношение к жизни и вообще на все, потому что… ты же видел, Милли своеобразный, он слишком быстро вырос и сам всегда принимает какие-то решения. А еще он упертый как баран, но зато никогда и никого не переубеждает, даже меня, хотя, поверь, в большинстве случаев он со мной не согласен. У него своя жизнь, а у меня своя. Но мы как-то… вместе, понимаешь? — спрашивает Лапушка, поджимая губы и глядя в мою сторону. — Нет, — честно отвечаю я, ведь я реально этого не понимаю. У меня никогда не было брата или сестры, и мне никогда не понять, какие отношения бывают между ними. А отношения между этими двумя мне пока еще вообще не понятны. Судя по всему, они ладили. Судя только по моим ощущениям, там было что-то еще, что-то сугубо их, о чем я не узнаю. Лапушка вздыхает, снова в который раз поправляя свои волосы. — Я знаю, ты считаешь его странным, но на самом деле он реальней и проще всех, кого я только знаю, у него самые трезвые мозги. Это мы слишком странные, поэтому Милли кажется тебе каким-то не таким. — Да нет же, я вовсе не считаю его «каким-то не таким», — проговорил я, проследив за птицей, которая парила в небе над деревьями.- Я просто был в напряге, потому что не знал, в курсе ли он того, что мы… ну, что мы… — Нравимся друг другу? — тихо подсказал Лапушка каким-то утробным голосом, и я повернул на него голову, заметив на его щеках еле видный румянец. Черт возьми, но покраснел, вот финиш. Такие люди, как он, умеют краснеть. Последний такой шок у меня был, когда краснела Чарли, когда я увидел ее в нижнем белье еще до наших отношений, но тогда ей было стыдно, а Лапушка, похоже… смущался. Пауза между нами длится немного дольше, чем надо бы, и он не выдерживает первым, дернувшись и опустив ноги на землю.- Впрочем, без разницы. Ему все равно на это, он считает, что это не его дело, с кем я, в каких отношениях и зачем, это… не имеет значения. — Отлично, — хмыкаю я с иронией. По-моему, бред какой-то. Такое было бы возможно только при их ненависти друг к другу. Не может быть так, чтобы брату было до конца забить на это. Да, он ничего не сказал, когда Лапушка взял меня за руку, но где гарантия, что он ничего не скажет ему после того, как я уйду? — Карсон, мне кажется, или ты сегодня какой-то не такой? — спрашивает Лапушка, вздохнув и серьезно посмотрев в мою сторону. Я скривился, поерзав на жестком камне. — Что не так? — Да все не так, я же слышу по голосу, пускай лица и не вижу. Я же чувствую, что ты что-то скрываешь, — проговорил Лапушка с какой-то легкой улыбкой, и спустя несколько секунд я почувствовал на своей руке, лежащей на камне, его руку. Она накрыла ее совсем слегка, но ощутимо, сразу обжигая своим тепло. Да, признать, руки у меня порядком замерзли, но это его тепло мне сейчас было не нужно. Я только вздрагиваю и одергиваю руку как-то на автомате. Его, похоже, это обижает, он даже в замешательстве, а мне ничего не хочется сейчас, особенно чего-то такого. — Да что с тобой такое? — выразительно спрашивает Лапушка, повернувшись ко мне корпусом тела и убирая от меня свою руку, которой я так грубо отказал.- Карсон, я просто не пойму… — Да ничего, у меня просто нет настроения, вот я и… — Да у тебя его постоянно нет, и ты все равно никогда не бываешь таким, — сказал он с каким-то упреком, тут же оборвав себя, и я прекрасно понял для чего. Дальше его голос звучал спокойнее.- Это все из-за той фотографии, да? — Ну вот видишь, ты и сам прекрасно все знаешь, зачем спрашивать? — усмехаюсь я, а его это приводит в ступор, наверное, он не ожидал услышать все так прямо. А я не хочу врать. Мне вообще кажется, что я сорвусь, хотя особых причин не было. — Просто…- он запнулся, а я смотрю на его лицо, которое выглядело немного растерянным и подавленным. Не грусти, Лапушка, я просто придурок, которому сложно сдержать себя.- Я не пойму, что тебя так расстроило? — Меня не расстроило, меня это все взбесило на секунду просто, — хмыкаю я, складывая руки на груди и поворачивая голову прямо, смотря на эти деревья, что раскинулись плотной стеной, укрывающей тропинку.- У меня в голове не укладывается твое поведение. Я и раньше мало что понимал по твоим рассказам, но всегда считал тебя каким-то… не знаю, знающим и уверенным в том, что ты делаешь, что ли. — Твое мнение изменилось? — усмехается Лапушка, дернувшись, но не спуская с меня своих слепых глаз. — Не знаю. Я вообще не знаю, что думать, меня просто бесит это… — Что, Карсон? — То, что ты так легкомысленен, — говорю я, поворачиваясь к нему, чтобы увидеть на лице этот ступор и непонимание. Казалось, что шум воды заглушал мои слова, или это я говорил так тихо. Хотя судя по тому, как вздрогнул, пошатнувшись, я говорил достаточно громко.- То, что ты так легко распоряжаешься всем. Я не понимал раньше, зачем тебе эта слепота. Думал, что тебя просто довели, но, знаешь, мне кажется, что так довести невозможно, что это только твое решение и желание, — я дергаю головой, а Лапушка поджимает губы и чуть отворачивает голову, смотря куда-то вниз. Меня только больше это злит.- Черт, это что, правда, что ли? — Не кричи…- просит он, чуть подняв руку. Нихрена себе, не кричи. Ну да, может, это было и не правильным, что я себя так вел сейчас, но это было нормальным по сравнению с тем, как вел себя он. Тем более я ничего не мог с собой сделать, внутри все кипело.- Карсон, разве это так важно?.. — Да мне раньше насрать было, знаешь, — резко отвечаю я, сузив глаза.- Ну слепой и слепой, похрен, какие так были причины, это твоя жизнь, я в нее не лезу, как бы мы с тобой ни общались. Но знаешь, сейчас, когда я увидел на фотографии твои глаза, то просто не понял смысла этого всего. Но меня взбесило не столько это, сколько то, что ты так легко с этим обходишься. Ты слишком самонадеянный, ну или, по крайне мере, был. И знаешь, этот ты из прошлого меня жутко раздражает. — Карсон, я не узнаю тебя, — проговорил Лапушка, облизнув губы и нервно сжав пальцами пальцы другой руки. Мне хотелось уйти, но я продолжал сидеть, потому что я был не бросил его здесь, как бы он круто ни ориентировался в лесу. Все потому, что я не верю в его комфортность в полной слепоте. Хоть убей, не верю.- Зачем ты это говоришь, если просто не можешь понять меня? — У тебя были прекрасные и охренительные глаза, но тебе даже этого не нужно было, вот так просто, — усмехаюсь я, а Лапушка замирает. Мне кажется, он понял, почему меня так это волнует. Черт, ненавижу. — Ты меня не поймешь, потому что ты бы отдал многое, чтобы вернуть себе лицо, без шрамов, ведь я прав? — Да я бы отдал все, чтобы оно было, как у всех. Не обязательно красивое, просто без этого уродства, которое на всю жизнь. А у тебя были такие шикарные глаза, и ты так просто взял и выжег их по собственному желанию. Просто, понимаешь, кто-то постоянно комплексует из-за своей внешности или какого-то недостатка, а кто-то так просто лишает себя такой красоты. Вот, что мне не понятно, черт возьми, — руки сами всплескиваются и падают бессильно на колени, а дыхание неприятно сбивается, поэтому я его перевожу, чтобы не сорваться. Я просто чувствую, что сердце бьется сильней, а Лапушка уже затих, видимо, ожидая бури.- Мне Милли сказал, что у тебя какая-то там своя правда. Знаешь, если уж на то пошло, ты вправе делать с собой все, что захочешь, просто… почему нельзя по-нормальному? — Потому что это мое желание! — сказал Лапушка, чуть подавшись вперед и положив руку на грудь.- Я этого захотел, и так сложились обстоятельства, я не мог ничего с собой поделать… — Выжечь глаза из-за какого-то мудака, — громко усмехнулся я, дернув головой.- Где твое самоуважение, черт возьми? — А где твое обычное спокойствие? Где твое наплевательство, Карсон, я не узнаю тебя! — возмущается он, а я стискиваю губы, глубоко вздыхая. Меня это реально нервирует и беспокоит то, что нервирует, это все из-за таблеток. Чертовых таблеток, которые мне не помогают.- Ты всегда был наплевательским и тебе не было дело до меня, даже когда я все время цеплялся за твою руку в школе. Ты не отказывал никогда, ты даже привез меня к себе домой, когда я разбил колени, да ты много чего делал, но это все будто не было ради меня, а так, в порядке вещей, потому что ты не интересовался моей жизнью, а если я что-то и говорил, то ты просто слушал, отпускал какие-то фразы, и все. Именно за это ты мне и понравился, Карс, я же могу что угодно тебе сказать и знать, что ты не осудишь, потому что тебе плевать, — его голос дрогнул, а я почувствовал себя тупо. Ужасно тупо и виновато, будто не оправдал чьи-то надежды. Фу, ненавижу такое. Мне же плевать, почему же я чувствую себя так погано. Лапушка все смотрит в мою сторону, чуть склонив голову к плечу и сдвинув брови на переносице.- Что сейчас-то на тебя нашло, Карсон, почему тебя так нервирует это все? — Да я сам этого не понимаю, но ненавижу, когда так, — признал я, закрыв лицо руками и потерев его.- Меня вечно несет, если я не пью таблетки. По любому поводу, просто тошно… — Стой… таблетки? — уже спокойней спросил Лапушка, выгнув бровь и выражая такое внимание и удивление на лице, что мне стало не по себе. Я же не хотел ему говорить, но я не хотел выглядеть в его глазах лицемерным придурком. — Да я пью что-то типа… антидепрессантов. Уже год. Или больше, может. Если не пью, меня вот так вот срывает из-за всего просто, но сейчас они почему-то перестали мне помогать. Черт возьми, я понятия не имею почему, просто перестали и все. Горстями уже пью, и ничего, никакого эффекта, не то, что раньше, — я глубоко вздыхаю, чтобы успокоить снова ускорившееся сердцебиение. — Почему ты раньше не сказал, что пьешь таблетки? — А что, я бы разонравился тебе сразу и ты не стал бы тратить на меня время? — язвительность тоже входит в список обязательных вещей, которые я делаю, когда психую. Но Лапушка спокоен, видимо, просек фишку. Только поджимает губы и выжидает. — Ты на самом деле не такого мнения обо мне,- с уверенностью говорит он, и я не могу не согласиться. — Не такого, говорю же, меня несет. — Ты начал принимать их из-за отца? — Я начал принимать их из-за того, что я больной и мне они нужны, — усмехнулся я, закатив глаза. — Карсон, дай мне таблетки, — ну нахрена ему они? И как он узнал, что я ношу их с собой, вообще? А, точно, я же пару раз доставал их, и они характерно шумели, он, видимо, только сейчас понял, что это было. Сначала смотрю на его протянутую руку, а затем роюсь в кармане куртки, извлекая оттуда наполовину пустую колбочку с небольшими таблетками. Я вкладываю ее в его руку, подозрительно оглядывая его взглядом, а Лапушка вертит ее в руке, перебирая пальцами. Затем он встает с камня, опуская голову и будто глядя на эту колбочку, а потом… просто замахивается и кидает ее вперед, в воду, стекавшую водопадом. У меня челюсть отвисла просто, я тоже встал, даже не находя, что сказать на эту выходку. — Ты спятил, блин?! Но Лапушка ничего не отвечает, только потирает руки и поднимает на меня голову со своим выразительным и серьезным выражением лица. — Карсон… — Да они мне нужны, черт возьми, что ты вытворяешь? — Карсон, они тебе НЕ нужны, — говорит он, когда я подхожу почти впритык к нему, так близко, что слышу его дыхание. — Да как ты можешь знать? — устало спрашиваю я, пытаясь не злиться, ведь дома были еще таблетки. Вроде бы. — Ты здоров, ты абсолютно здоров, хватит пичкать тебя всякой гадостью, — говорит Лапушка, и его руки неуверенно касаются моих предплечий. Неуверенно, потому что он по-любому боится, что я его снова оттолкну. Но я не отталкиваю, только внимательно слушаю. Устало, но с интересом. Мне говорили это кучу раз. Нана. Мне казалось, они с Лапушкой не очень въезжали во всю серьезность моих заездов.- Да, в твоей жизни был момент, когда тебе было необходимо их принимать. Я тоже их принимал, сразу после того как ослеп. Но год, Карсон, это слишком. Это превратится в болезнь, понимаешь. — Мне только они и помогают, — говорю, глядя в его непроницаемые очки. — Неправда. Ты здоров, тебе они не нужны. Я же знаю, что ты здоров, — в его голосе я снова слышу улыбку, и она так успокаивает меня, что просто не передать словами. Я смотрю на его лицо и действительно вижу улыбку. Такую ласковую и милую, что сердце любого бы растаяло, серьезно говорю. — Я наговорил тебе херни, — со стоном признаю я, качнув головой — Неважно, я сам напросился, — усмехается Лапушка.- Что было, то было, забудь. — Все бы вот так легко забывалось. — Все и забудется. Когда-нибудь. — Хотелось бы верить. — Верь, — говорит он и снова улыбается.- И не пей больше таблеток, — просит он, а затем подходит ко мне вплотную и прикасается грудью к моей груди.- Где там твои губы, — со смешком произносит он, и я иронично усмехаюсь в ответ, чувствуя, как его рука коснулась моего лица. Его пальцы нашли мои губы, легонько проведя по ним, он улыбнулся, а затем прижался к ним своими губами, убрав руку. Это был его особый метод не облажаться с поцелуем, потому что он часто промахивался и это было просто смешно. Я обожаю его губы. Правда, обожаю, потому что вкуснее я еще никогда не целовался. Этот поцелуй был каким-то медленным, и мне все хотелось его растянуть. А он и не спешил отстраняться, все-таки мы здесь были одни. Мне даже стало плевать на то, что я, возможно, нарушу просьбу Лапушки и продолжу пить таблетки, иначе таких казусов будет только больше. Да и кому нужны лишние мысли в голове? Мы так и стояли посреди этого красивого места в обнимку, даже когда на лес опустились сумерки и стало совсем холодно. И пусть я все еще злился на него за эту его слепоту, кто знает, может, именно она помогла нам познакомиться. *** Разумеется, я не последовал такому своеобразному приказу Лапушки и не перестал пить свои антидепрессанты. Точнее, нет, я пробовал, честно пробовал, но на третий день меня просто начало трясти, причем в прямом смысле. Я не мог спокойно сидеть на месте, не дергая ногой, не кусая губы, не трогая волосы и не вздыхая каждые пять или меньше минут, вечно смотря по сторонам. Я не мог не убивать взглядом каждого, кто заговорит со мной, и слава Богу, что Лапушка вообще слепой, хотя, мне кажется, он прекрасно уловил мое состояние, раз не лез ко мне все эти дни и просто был рядом. Люблю этого человека за это, серьезно. Все понимает и чувствует. Через четыре дня в школе я мало того что начал раздражаться по любому поводу, я стал это тщательно всем показывать, срываясь на одноклассниках и даже на учителях. Меня просто попросили сдать сочинение, поскольку время на его написание вышло, а я взбесился и феерично хлопнул дверью класса, наговорив всего того, что я мог наговорить. А после урока я отшил Лапушку, который просто предложил мне посидеть у него дома и поделать что-нибудь. Он обиделся даже, я видел это по его лицу. Знаете, по таким людям всегда видно, когда они обижаются, пускай они сами никогда не хотели бы вам этого показывать. Дальше было хуже. Дальше я поссорился с мамой, а эти ссоры с этим человеком никогда не забывались так просто. Точнее, мирились мы быстро, а осадок оставался надолго. Все потому, что в такие моменты мы забываем о том, что мы мать и сын и должны вести себя по-другому и говорить другие вещи, кстати, тоже. Мы становимся просто приятелями, которые сильно поссорились, либо уже сразу врагами, которые не могут найти перемирия уже много лет. Наверное, это только у меня в семье так, потому что после этих ссор я не чувствую себя так, будто поссорился со своей мамой. Я чувствую себя так, будто меня вывел из себя кто-то из людей, имеющих влияние на меня, но не родных мне. И именно это влияние меня и бесит. Так было и в этот раз. В этот день я уже прочно осознавал, что причина всего этого — вовремя не принятые таблетки. И у меня встал выбор перед тем, что стоит делать: продолжать ссориться со всеми и медленно сходить с ума, не нарушая слово, данное Лапушке, но имея риск разосраться в конец с самим Лапушкой, или просто взять и принять антидепрессанты и снова быть тем самым молчаливым Карсоном, которым меня все знают. Я выбрал второе. Даже не знаю почему. Перерыл весь дом, но второй колбочки с таблетками здесь не оказалось, и тогда мне казалось, что я просто уничтожу первого, кто попадется мне на пути. Хорошо, что я не совсем псих и просто пошел в больницу к мистеру Демпси, который всегда выписывает мне антидепрессанты, с просьбой выдать мне якобы еще, ибо прошлые я потерял. Таблетки творили чудеса. Я успокоился к вечеру после того, как принял их. Наутро я уже извинился перед учительницей и загладил конфликт, извинился еще и перед Лапушкой, который даже удивился, сказав что-то типа, что он даже не обижался, а после школы я помирился с матерью, я же говорил, что мы всегда миримся с ней довольно быстро. В таком спокойном и даже меланхоличном состоянии я даже прибрал свою комнату и спокойно, как всегда, провел в ней вечер, слушая музыку и разговаривая по телефону с Лапушкой. Мне кажется, он прекрасно понял то, что я снова принимаю таблетки, я не верю, что он мог этого не заметить или не понять. Он все замечает. Он такой. Сегодня мы планировали с Лапушкой встретиться, как всегда, но позже выяснилось, что у него появились какие-то неотложные дела, поэтому я остался дома и снова долго думал том, какие у него могут быть неотложные дела. Все лучше, чем спрашивать напрямую. Если он сразу не сказал мне о том, что собирается делать, назвав это неотложными делами, значит, он не слишком хочет делиться этим, и, задав этот вопрос, я буду либо продинамлен, либо только буду чувствовать себя так, будто вынуждаю его рассказать об этом. Это было не по мне, не люблю докапываться до какого-либо человека, даже если тот человек твой парень. Я машинально округлил глаза, уставившись вперед на ярко-оранжевую полку, что нависала над плитой. Чуть не перелил в кружку кипятка, рискуя обжечь пальцы. Отлично, только пальцы мне не хватало обжечь для полноты картины. — Черт…- проговорил я сам себе, поставив чайник на место и уставившись на темно-красный чай удрученным взглядом. Почему-то мысли о Лапушке всегда вгоняли меня в это странное состояние, при котором я абстрагируюсь от тела и забываю о том, что делаю, как и зачем. Сейчас я снова в мыслях назвал его своим парнем. Вроде бы все нормально, учитывая то, что он, и правда, был моим парнем, но что-то же заставило меня уставиться в эту полку, чуть не пролив кипятка на собственные руки. Я что, до сих пор не могу смириться с тем фактом, что я гей? И что встречаюсь с новеньким? И что вся школа, не зная об этом, все равно подозревает что-то такое? Или же меня волнует то, что брат Лапушки, Милли, кажется, не в курсе вообще наших отношений, либо он реально тормозит, не догоняет. Странно, с виду умный парень, мне даже казалось, что он такой скучающий и отстраненный от мира, потому что такой слишком умный. Вообще, я стал очень часто его видеть, приходя в дом Лапушки. Милли реально был таким всегда, на своей какой-то волне. Мне до сих пор непонятны их отношения с Лапушкой, но еще более мне непонятно его отношение ко мне, потому что вообще, мне кажется, он ко всем относится одинаково, то есть никак. Я был парнем его брата, и он ни разу не заговорил со мной на эту тему. Может быть, я слишком загоняюсь, а может быть, он реально не догоняет, что это так. Вдруг он просто знает, что Лапушка ведет себя так со всеми? — Боже, да о чем я думаю…- усмехнулся я, отпив горячего чаю и уставившись в окно, за которым шел дождь.- Лапушка ни к кому не относится так же, как ко мне. По крайней мере, я это точно знаю, потому что практически постоянно провожу с ним время, да и он не похож на того, кто может вести себя так. «Да откуда тебе знать?» — спросил у меня трезвый ум, и я понял, что стоит сворачивать эту идею поразмышлять о Лапушке в этом ключе. Ведь одно я точно понял: сколько бы тайн ни было у Лапушки и сколько бы людей ни пытались вогнать меня в заблуждение по поводу него, он — тот человек, с которым я чувствую себя не так, как с остальными. И я это признаю. Да, мне плевать не на всех. Да, мне нравится Лапушка, и я просто не вижу смысла думать о нем как-то не так. Как и о его брате, который вообще мне ничего плохого не сделал и даже не сказал. Закрепить за собой эту мысль и прогнать прошлую мне помог внезапно зазвонивший домашний телефон, который назойливо трезвонил, казалось, в каждой комнате, напоминая о себе. Я оставил чай на кухонной тумбе и пошел в прихожу, где напротив зеркала на полочке всегда стоял телефон, потому что им пользовались только Нана и мама. Если бы им пользовался я, он бы валялся где угодно, только не на этой полочке. — Да? — проговорил я в трубку, машинально переводя глаза на зеркало, точнее, на свое отражение, тут же скорчив гримасу ужаса на лице. Мне кажется, я должен подумать над тем, чтобы носить пучок из волос дома. Мне кажется, это не очень крутая идея, несмотря на то что я дома. — Карсон? Здравствуй, дорогой. Скажи, пожалуйста, где носит эту женщину, черт возьми? — я заметил, как у моего отражения немного округлились глаза, отчего лицо, покрытое с одной стороны сплошными шрамами, стало совсем жутким, пока я пытался одной рукой вытащить из этой «прически» несколько прядей. — Да понятия не имею, Нан, вроде, дома была…- произнес я, даже поведя плечом, задумавшись наконец, где вообще была моя мать. Нана явно была не в духе, она всегда называла свою дочь «эта женщина», если была не в духе. — Да, я в курсе, что она дома, — с иронией проговорила в трубку Нана, тяжело вздохнув.- Карсон, просто скажи ей, что я жду ее уже, неизвестно, сколько времени, возле универмага, она обещала мне, что явится вовремя! Так что иди в ее комнату, она точно сидит там, и передай ей, что, если она не приедет, я надеру ей задницу, так и передай! — твердо заявила Нана, и мне стало даже смешно, отчего я просто не стал скрывать улыбки. — Хорошо, без проблем, — говорю я, — она тебе перезвонит… — Нет, милый, лучше сам дай ей трубку, я подожду сколько угодно, я должна убедиться, что она уже вышла из душа и взяла в руки этот чертов телефон, так что иди так, я подожду, — я даже вздохнул с тяжестью, понимая, что Нана, возможно, отказалась класть трубку, не поверив, что я действительно пойду в комнату своей матери, чтобы передать ей то, что она сказала. Это было оправданно, потому что я, на самом деле, очень редко захожу в комнату своей мамы. Она в мою заходит тоже редко, точнее, пока не появится необходимости в виде странных звуков или же, наоборот, полнейшей тишины. Просто есть риск, что меня, может, немного придавил шкаф или же я перепил антидепрессантов, потому что если слишком громкие звуки в моей комнате означали то, что я не в духе и скоро разнесу всю комнату, то полнейшее молчание могло означать только мою смерть, не иначе. С мамой ситуация была немного другая. Я не заходил к ней в комнату, потому что не хотел. Чаще всего не хотел видеть, что там было, ведь «эта женщина» и ее комната навсегда останется для меня чем-то неизведанным. Я просто не хочу видеть то, о чем потом буду думать всегда, не в силах выбросить это из головы. А в случае с моей мамой нельзя исключать, что я там не увижу дельфина, например. Нана знала, что мне нельзя доверять такие вещи, именно поэтому не положила трубку. Но настроение у меня сегодня было выше обычного, точнее, спокойнее обычного, поэтому я бы зашел к маме в любом случае. Не дельфина же я там увижу, в самом-то деле. — Мам? — я открыл дверь в ее комнату, перед этим даже постучав, и в первые минуты я даже удивился тому, как в ее комнате было… темно и по-странному спокойно. Я прижал телефон к груди и зашел в ее небольшую комнату, в которой и стояли-то, кровать, компьютерный стол, два шкафа и кресло, закрыл за собой дверь и, немного выгнув бровь, осмотрелся. — Мам, тебя тут Нана просит…- проговорил я, осторожно ступая по нежно-розовому мягкому ковру, в котором стопа просто утопала, как в траве. Сколько времени назад я был в этой комнате? Либо мать успевала делать каждую неделю перестановки, либо это я на самом деле никогда тут не был.- Говорит, чтобы ты отрывала свою задницу и притаскивала ее к ней, потому что она тебя ждет уже очень долгое время, чего и стоило ожидать, — тихо прибавил я, встав на середину комнаты и уперев одну руку в бок. Вся ее комната была какая-то розовая, скромная и даже уютная, но это было за счет приглушенного света и яркой лампы, что горела на письменном столе. А еще здесь играла музыка… слащавенькое такое индии, прямо то, что я раньше любил. Я посмотрел на компьютер, да, музыка явно играла именно оттуда. Шторы у мамы в комнате были задернуты, поэтому здесь реально было так темно. Я даже не думал, что в комнате моей мамы может быть именная такая атмосфера. Будто из фильмов. Будто комната не в твоем доме вообще, она чья-то чужая, и ты в первый раз ее видишь. Зато теперь я нашел место, где моя мама всегда курила, потому что она не курила на кухне, на улице или где-либо еще, но вот в комнате все будто пропахло сигаретами, запах был не резким, но едким, он будто был уже неотъемлемой частью этой комнаты. Я покосился на большую двуспальную кровать, на которой лежала пепельница, почти полная и из которой медленно струился дым. Еще на кровати, заправленной темным покрывалом, лежали три книги, одежда и даже… белье мамы. Я невольно вздрогнул и отвел взгляд, посмотрев в сторону компьютерного стола. Мамы здесь не было, но вся эта одежда на кровати говорила мне о том, что она была все еще дома. И если я не видел ее дома, значит, он могла быть только… — Нана, она у себя в ванной, — устало проговорил я в трубку, подойдя к белой и наглухо закрытой двери, чтобы прислушаться. Нана возмутилась в трубку задушенным вздохом, а я прислонился ухом к двери, услышав шум воды и еще какие-то посторонние звуки, а еще и голос. Она будто с кем-то разговаривала или же пела. Нет, все-таки разговаривала. Я даже удивился, нахмурившись и снова поднеся телефон к уху.- Ага, точно. Она там. — Вытащи ее туда. Иначе это сделаю я, — я усмехнулся шуточной угрозе Наны, хотя это могла быть вовсе не угроза. Она реально могла приехать, я Нану знаю, а мне не хотелось быть свидетелем очередного тупого скандала, поэтому я забарабанил в дверь надоедливыми стуками. — Мам, тебя как бы Нана ждет! Я понимаю, насколько увлекательно для тебя принимать ванну, но, черт возьми, ты на время смотрела? Пять часов вечера! — громко проговорил я, прислонившись виском к двери и устало посмотрев на занавески, что были совсем рядом. Я даже мог при желании до них дотянуться. Через минут пять я понял, что все это бесполезно, она меня не слышала. Только я вот не понимал, как можно было не услышать эти стуки, а еще мой голос, который я реально напрягал, пытаясь вытащить ее оттуда. Даже шум воды по сравнению с этим был очень тихим. Наверное, я имею в виду именно ЭТО, когда говорю, что моя «семья» странная. Я упал на мамин стул возле компьютерного стола и уставился на все то, что лежало на нем. Я бы мог спокойно уйти из комнаты и поговорить с ней, как она освободится, но нет, я почему-то решил дождаться. Слушая эту ненавязчивую музыку и вдыхая этот неприятны запах сигарет, я почувствовал себя героем какой-то драмы в стиле хиппи, вроде тех, что живут на Красочной Авеню. Только вот моя мама не была похожа на хипстера, и вряд ли ее волновал мир во всем мире. Я усмехнулся, найдя стоящую в рамочке на столе свою фотографию. Надо же, так бывает не только в книгах и фильмах, родители реально ставят твою фотографию в рамочку на видном месте. Точнее, не сказал бы, что место было видное, прямо за лампой, отливающей ярким светом и немного развернутой к окну, чтобы свет не бил в глаза, но все равно я всегда буду заметен даже в незаметных местах. Удивился тому, насколько фотография была правильной. Я стоял на ней боком, поэтому ущербную половину лица просто не было видно, и с виду я реально был похож на обычного парня. Я даже не знал, что у мен есть такая фотка. Да что там, я даже не знал, что мать любит меня настолько, чтобы ставить мою фотографию в рамке на свой рабочий стол. Перестав разглядывать фотку, я поставил ее обратно за лампу, покосился на компьютер, что вошел в спящий режим, затем на медицинский справочник, что лежал возле клавиатуры, какой-то модный журнал с отмеченным на странице ярко-красным платьем, потом я посмотрел на лаки для ногтей, стоявшие тут же, и даже закрыл тот, что все это время стоял открытым и сохнул. На всем столе был какой-то ощутимый беспорядок, хотя если рассматривать вещи отдельно, то все лежало вроде бы на своих местах. Что за магия? Даже эта огромная куча документов на краю стола не портила картину, хотя была небрежной и из нее торчали какие-то выпавшие из общей кучи листки. Здесь же рядом лежала записная и открытая книжка мамы, ее плеер, опять пепельница, еще не до кона полная пачка сигарет, открытая и опустошенная, а еще и три косметички, открытые и небрежно оставленные в середине стола. Я принялся разглядывать все эти вещи, поочередно беря их в руки, и я даже сам не заметил, как начал топать ногой в такт музыке. Хорошо все-таки, что Лапушка никогда не видел моей матери. Не то, чтобы она реально какая-то плохая, просто она всегда выглядит и ведет себя совсем не как мать, не говоря уже о том, что она вообще очень молодая. Работает в больнице, спасает людям жизни, а дома ведет себя совсем не так, как она ведет себя на работе, к примеру. Иногда даже с трудом верится, что она может быть врачом, из-за ее забывчивости, безответственности и странного чувства юмора. Она могла забыть, к примеру, выключить утюг или до конца погасить сигарету, а потом долго смеяться над тем, как круто было бы, сгори этот дом, ведь другого у нас нет. У нас вообще ничего нет. У мамы и отношений-то после отца не было, хотя я ей не говорил, что был бы против, да и ей, думаю, было бы плевать на мое мнение в этом плане. Она вообще странная, серьезно говорю. Не понимаю, как я вообще дожил до своих восемнадцати лет вместе с ней. Это все из-за Наны, я думаю. В смысле, я живой из-за Наны. Она единственный здесь адекватный человек в окружении двух истеричек. — Можешь сидеть там сколько хочешь, я просто посмотрю на то, как Нана будет надирать тебе зад за очередное опоздание, — громко сказал я, ну, мало ли, может, в этот раз она услышит. Вот только без толку — за дверью не было никаких лишних телодвижений или характерных звуков для опаздывавшего человека. Она вообще знала, что сегодня встречается с Наной? Я бросил скучающий взгляд еще раз на стол и думал, было, его быстро отвести, как внезапно зацепился им за бумажки, которые лежали прямо под маминым плеером. С виду все бы ничего, обычные бумажки, их было немного, и все они были сложены вдвое, но на первой из них я заметил ярко-красную гелиевую руку, которой было что-то обведено, и напротив был нарисован такой же красный восклицательный знак. Не знай, какой черт меня потянул вытащить эти бумажки и посмотреть что там, но я это сделал, отодвинув в сторону плеер и положив эти бумажки напротив себя, взяв в руки одну из них, сложенную вдвое. На ней было коротко что-то написано, и я машинально пробежал глазами по строчкам, после чего для меня, казалось, стихла даже музыка в комнате. Я подавился воздухом, когда вдыхал, и закашлялся, раздражаясь сам на себя за это. Бросив эту злосчастную бумажку обратно, я взял в руки другую и третью, сверля глазами короткие тексты и просто чувствуя, как у меня сжимаются легкие, насильно выталкивая воздух наружу и не давая ему пройти обратно. В глазах рябило от ядерно-красной ручки, а сердцебиение настолько участилось, что я буквально слышал его своими ушами. Я хватал и хватал эти бумажки, сжимая их в руках и впиваясь глазами в текст, несколько раз проходя по ним глазами и никак не понимая их содержания, потому что в голове все перемешалось. Вас когда-нибудь ударяли кулаком по лицу? В первую секунду вы ничего не чувствуете, кроме какой-то легкой контузии и помутнения, боль приходит в следующую. Так вот я чувствовал себя сейчас именно так. Буквы перед глазами заплясали, и я попытался уговорить себя не впадать в одно из своих «любимых» состояний, только не сейчас, мне просто нужно было понять… прочесть… Я решил развернуть одну из бумажек и сделал это неуверенно, будто нехотя. У меня очень болела губа, наверное, я слишком сильно ее прикусил. — Твою мать…- сдавленно проговорил я, прислоняясь спиной к спинке стула и кладя бумажку обратно, к остальным. Точнее, она просто выпала у меня из упавшей на стол руки. Я тупо уставился в монитор компьютера, продолжая кусать губу, кажется, мне снова нужны таблетки, причем срочно. Что за хрень я только что прочитал, я пока не понимал. Точнее… понимал, и именно это меня так сильно напрягало и пугало. В комнате стало совсем тихо, и эта тишина залезала мне в уши и в голову, и ее было так много, что черепная коробка грозила не выдержать. Я мало что видел перед собой, и эта картинка на рабочем столе компьютера с играющей музыкой не совпадала с моей реальностью. Мне хотелось уничтожить тишину, которая сейчас сводила меня с ума. Казалось, я сейчас понимал, что чувствует всегда Лапушка. Я почему-то слышу откуда-то голос мамы, и сначала даже не верю, только вот вскоре дверь в ванную открывается. — Сколько раз ты мне это рассказывал? М, нет-нет продолжай, мне интересно все, что ты говоришь. О нет, шучу, это неинтересно.- Услышал я странно издевательский голос мамы, который даже не мне был направлен. Я повернул голову в ее сторону и посмотрел на маму, которая закрыла бедром дверь ванной и завязала на талии пояс от халата, улыбаясь.- Гас, только давай в этот раз без вот таких вот сюрпризов, иначе, я тебе серьезно говорю, с работы нас попрут обоих… Мама засмеялась жутким смехом, а мои мозги в это время совершали просто адовую работу. Накинуться на нее с расспросами сейчас или потом? Ткнуть ей в нос эти бумажки и потребовать объяснений сейчас или позже? Буду ли я выглядеть глупо, вдруг это вообще все не то, о чем я подумал? Сколько раз ее глаза забегают по комнате во время того, как она будет придумывать какие-то отмазки? И станет ли вообще? Черт возьми, сейчас или потом? Накинуться или сделать вид, что я ничего не знаю, ничего не заметил, что все в порядке? Вдруг все и правда в порядке и я просто преувеличиваю? Просто не все так понял? Черт, мысли идут по кругу…, а я буквально чувствую, как бледнею на глазах и как жутко, небось, выгляжу. Мама внезапно прекратила смеяться, уставившись на меня дикими глазами. — Господи, Гас, давай я тебе позже перезвоню, ко мне тут… сын зашел, — господи, почему она всегда выдавливает из себя это слово? — Без проблем? Все, спасибо, ага, — мама вдруг вытащила из уха наушники и принялась наматывать их на сотовый, подозрительно смотря на меня.- Черт возьми, что случилось? — А? — не понял я, продолжая пялиться на нее, даже и знать не хочу, каким взглядом. — Ты никогда ко мне не заходил, а сейчас ты тут сидишь и дожидаешься меня? Брось, Карс, кто-то умер? — она громко усмехнулась, медленно подойдя к столу и прислонившись к нему своим бедром. Я поднял на нее глаза, без единой эмоции, как мне казалось, посмотрев ей в лицо. — А у тебя что случилось? — ответно спросил я, что ввело маму в какой-то ступор. — А что-то должно было случиться? — С кем ты говорила? — А, ты про это, — мама выразительно кашлянула, положив руки на стол и оглядевшись.- Это был Гастон из второго отделения. Он невролог и переехал сюда три года назад. Я тебе даже рассказывала о нем как-то, но ты вечно забываешь то, что я тебе говорю. — Если бы ты хоть раз сказала, что любишь меня, я уверен, что запомнил бы, — сострил я в ответ, поражаясь своему внутреннему спокойствию. — Я люблю тебя, можешь запоминать, — иронично проговорила мама, принявшись медленно сгребать в руки документы, что стояли на краю стола, и передвигать их в середину. Я сначала не понял зачем, а потом увидел, как она накрыла ими эти злосчастные бумажки, и немного сузил глаза. — Так ты с ним обычно говоришь, когда в ванной тусуешься? — усмехнулся я, подняв глаза на маму. Что за хрень я спросил, меня это волновало вообще в последнюю очередь. Та с какой-то фальшивой нежностью и даже наивностью посмотрела на меня, улыбнувшись. — А? Да нет, просто ему нужно было… — Да неважно, я пришел сказать, что Нана вот уже целую вечность ждет тебя в универмаге, и она обещала надрать тебе задницу за то, что ты ее задерживаешь, — быстро сказал я, всучив маме в руки телефон и вставая со стула.- Хотя какое тебе дело до других, верно? Я обошел ее, направившись к двери неторопливыми шагами, чтобы это не выглядело, как истерика. Мама все воспринимает как истерику, любое лишнее телодвижение, быстрые слова и реакции. Как-то не до разборок мне было сейчас. — Ты как всегда в точку, любимый сынок! — с ядовитым сарказмом успела крикнуть мне мама, до того как я закрыл за собой дверь. А я даже не понял, что именно было сарказмом: первая часть фразы или вторая. Меня просто трясло. Надо же, первый раз захотел зайти к маме в комнату, и тот обернулось полным провалом.