MadArance

Наутро голова болела так, будто я пил всю ночь без остановки, да еще и вдарил огромную дозу наркотиков. Обычно от такого умирают, а я вот выжил и теперь медленно схожу с ума от боли и какого-то ужасного состояния. Наверное, это потому, что я за всю ночь и глазу не сомкнул, даже не пытаясь заснуть. А когда ты всю ночь лежишь и не спишь, а тихо истеришь, чтобы не разбудить остальных, то тебе начинает казаться, что ты и кровать — это уже одно целое и ты уже никогда не покинешь ее. Честно, больше громких истерик, я ненавижу тихие, когда ты реально стараешься сделать так, чтобы никто не услышал, умудряясь думать об этом сквозь все это дерьмо, что у тебя в голове. Я даже не знаю, с чего это все началось. С того, что у меня жизнь — дерьмо, или с того, что я просто вспомнил об этом в очередной раз. Не то чтобы слова этих мудаков на меня так сильно повлияли, что сейчас я убиваю себя истерикой, нет. Просто они стали еще одной злобной каплей в мое личное море всего херового, что когда-либо со мной случалось. А херни и без того в жизни у меня было много. Дело даже не во внешности… хотя нет, я вру, дело как раз-таки в ней, ибо из-за нее у меня все неприятности и начались. Я ненавижу людей, которые ненавидят себя и недостатков которых я наглядно не вижу. Я ненавижу, когда говорят: «Я ненавижу себя, ведь я какой-то не такой», и все начинают в голос вторить, что нет, конечно же, ты прекрасен. Бред это все, со мной этого никогда не случалось. Лапушка, Нана и Чарли — единственные, кто считает меня красивым. И то, Чарли просто любит нестандартные внешности, а Лапушка слепой. Нана тоже слеповатая, кстати. Я ненавижу, когда говорят: «Я толстая, я ненавижу себя». Похудей. «Я слишком худая». Пожирней, блин, только прекрати все эти тупые возгласы по поводу себя. Я низкая, я высокая, у меня неправильный нос, блин, все это мнение, навязанное обществом. Это все «их» нормальность, но кто сказал-то, что нормально, а что нет? То, что я урод, тоже мнение общества, но мне его не навязывали. Я сам считаю себя уродом. Я сам не нравлюсь себе таким. Смотрю в зеркало и не нравлюсь. Хочу изменить, а не получится никогда. И я понимаю, что спустя семь лет продолжать убиваться — это, может быть, даже и глупо для кого-то, но для меня это то, что я не могу остановить. Мой врач однажды сказал маме, что это может остановить только работа с психологом. Я ненавижу психологов, честно, поэтому никуда я не пошел, а маме проще оставить меня в покое, чем пытаться меня куда-либо затащить. Я зол на себя. Зол, потому что не могу никак заставить себя принять меня таким, какой я сейчас. Я знал, что мог бы быть намного приятнее на внешность, о чем мне говорит вторая, неповрежденная половина лица. Но я не буду приятнее. И я зол, потому что не могу идти по улице, не прикрывшись волосами. Не могу не обращать внимания на косые взгляды и не могу спокойно реагировать на фразы о том, какой я урод. Я зол на себя, поэтому и лежу сейчас на кровати, подтянув ноги к груди и пялясь в дверь сквозь пелену застывших слез, прикусив зубами уже мокрую подушку. Я устал, я слишком устал злиться. Я ненавижу плакать. Серьезно, ненавижу, когда кто-то плачет при мне, потому что в эти моменты все мои слова испаряются и я просто пялюсь на то, как кто-то плачет. Ненавижу это, человек становится слабее в моих глазах. И я ненавижу, когда плачу я. Никогда не считал себя сильным человеком, слабым тоже не считал. Я не знаю, к кому себя относить. Я могу стерпеть что угодно, пока это не касается моего прошлого и моей внешности. Я знаю, что у меня не все в порядке с психикой и нервами, и часто я утешаю себя тем, что все мои истерики из-за этого. Я никогда не позволю себе заплакать при других, разве что при Лапушке, который бы этого не увидел. Но как только я захожу домой, в комнату, на свою территорию, где никто не увидит и не узнает… я не могу сдержаться. Потому что если я сдержусь, то будет хуже, а я этого не хочу. Сегодня я выпил хренову кучу таблеток и даже успокоительное, но оно, блин, не помогало, а давало какой-то обратный эффект. Мне все больше и больше хотелось рыдать, сильнее бить руками стены, сильнее стискивать подушки и сильнее желать умереть. Я за всю свою короткую жизнь настолько устал от этого состояния, что с каждым разом кажется, будто все хуже и хуже и скоро я реально сдохну из-за своих нервов и истерик. Я вечно говорю, что мне плевать на других, и это правда, потому что сейчас все это происходит не из-за других, а из-за меня, из-за моей реакции на их никчемные слова. Я не спал всю ночь. Я нажрался таблеток, а еще посреди ночи я обнимался с унитазом, потому что меня выворачивало наизнанку из-за энергетика, что я выпил в клубе, и из-за нервов. Я говорил, что меня просто постоянно тошнит? Воздух в комнате стал совсем плотным и душным, и дышать стало тяжелее. Грудную клетку сдавливало каждый раз, когда я выдыхал, а веки ужасно горели из-за того, что я постоянно со злобой вытирал слезы шершавым рукавом свитера. И только сейчас я забил и позволил им стекать на подушку. Это тупо состояние, очень тупое, когда очень тянет спать, но ты нарыдался так, что просто не можешь. И ты моргаешь… и это длится вечность. И все тело ломит, глаза горят, щеки тоже. Ты слышишь свои собственные вздохи и всхлипы, и тебе становится еще больнее и противнее. И злее. И еще тебя ужасно тошнит, только желудок вот уже пустой. Рука болела еще с ночи. Так сильно, что сейчас, попытавшись согнуть пальцы, мне пришлось прикусить губу, чтобы не взвыть от боли. Сам виноват, нехрен было отрываться посреди ночи на стене. Я медленно перевожу глаза на руку, которая лежит ладонью на подушке рядом. Костяшки пальцев были в крови, и до сих пор из некоторых ранок безостановочно и медленно сочилась кровь. Должно быть, стена была такой же, только вот мне не хотелось переворачиваться и проверять, ведь ночью ничего не было видно. Зато сейчас ныли не только костяшки, но и вся ладонь, пальцы, вообще руки от напряжения мышц и ссадин. В каком-то трансе я приподнялся и сел на кровати, это движение сразу же отдалось головной болью, из-за чего я поморщился и даже сдавленно застонал. Черт, из-за ночных истерик наутро состояние хуже, чем от ночи беспробудного запоя. Я встал и медленно поплелся в ванную на своем этаже. Нужно было промыть ранки, иначе потом будет хуже, это я точно знаю по опыту в таких делах. Локтем я включил в ванне свет и тут же поморщился, так и дошел до ванны, не желая смотреть на себя в зеркало. Или все-таки посмотреть. Так сказать, оценить ущерб? Ну ладно, одним только глазком. О, блядь, нет, лучше бы я этого не делал. Опускаю глаза нахрен, лишь бы не пялиться на свое бедное лицо с яркими подглазниками и ужасно красными глазами, с еле видными ранками на веках. Фу, ненавижу такое. Волосы вообще были в пьяном угаре, я не понимаю, как у нормального человека они могут так вообще лежать. Зашибись, воды нет. Последнее, что бы я вообще хотел сделать, так это спуститься вниз и промыть руки на кухне. Воды не было во всем доме, это я понял сразу, и это либо снова какая-то ремонтная работа в субботу утром пораньше, либо мама опять забыла оплатить счета. Очень. Вовремя. Пока спускался, понял, что от чего-то неприятно ноет живот. Действительно неприятно, такую боль вообще сложно описать, потому что не понимаешь, где болит. Когда задрал майку, вспомнил, что мне по животу вчера так круто дали, что синяк болел до сих пор. Или не синяк, а органы. Я люблю думать на худшее, знаете, потом легче принять реальность. На кухне стоял противный глазу свет, он пробивался сквозь занавески и ударял в глаза неприятными лучами солнца. Ну нихрена себе, солнце в конце октября, зашибись. В Коллинз Хилл. Когда здесь в последний раз было солнце вообще? В прошлом году? В позапрошлом? Слава Богу, графин с водой был полон, только вот мне больших усилий стоило просто взять его покрепче за ручку и вообще согнуть окровавленные пальцы, на которых ранки все еще сочились кровью. Блин, да я завидую людям с высоким болевым пороком. Сейчас будет самое неприятное. Я вытянул одну руку над раковиной, а второй начал медленно лить на нее холодную воду, сжимая пальцы и разжимая, чтобы вода промыла раны. Боль была противной, терпимой, просто очень щипало. Такой контраст с моей душой зато. Промыл и вторую руку и согнулся, облокотившись локтями о раковину и опустив голову. Постоял так с минуту-две, пока боль не прошла, а вода сама не стекла по рукам и не начала высыхать. Сука, да что ж так больно-то. Я уже сто раз понял, что выходные точно будут не на моей стороне, потому что колбасило, блин, меня до сих пор от злости. От обиды, от всего негативного вообще, что может испытывать человек. Я кусал губы и негромко бил ногой тумбу, что была передо мной, закрыв глаза и чувствуя, как кровь приливает к голове. Окей, это полезно. Когда я услышал на лестнице шаги, настроение упало ниже минус десяти еще на десять процентов, я молился, чтобы это была Нана, пока быстро искал взглядом полотенце, чтобы обмотать руки. — Доброе утро, — мама произнесла это таким раздраженным голосом, что до меня сразу дошло, что утро не было добрым не только у меня. Я ничего ей не ответил, иначе бы она услышала мой гнусавый голос и все прекрасно бы поняла. Потом докопалась бы, потом было бы еще хуже. Я быстро прошел к столу и взял полотенце, висящее на спинке стула, принявшись быстро обматывать его вокруг костяшек и пальцев, морщась от боли. Бинты и нормальная обработка? Нет, не бывает.- А чего воды-то в графине нет? — А у нас вообще воды в доме нет, если ты не заметила, — говорю я и морально убиваю себя за это, ибо какого хрена, я же обещал себе молчать. Мама многозначительно что-то промычала и громко поставила графин обратно, видимо, не поверив моим словам и быстро включив кран. Пора уже привыкнуть, Карсон, что твоим словам вообще редко доверяют. Когда мама поняла, что вода так и не собирается идти из крана, она раздраженно его закрутила, громко вздохнув и хлопнув руками о тумбу. А я покрепче затянул полотенце на руках, прижал руки друг к другу и вообще собрался на выход небыстрыми шагами. Быстро вообще двигаться было не в кайф сейчас. — С тобой что? — вдруг остановила меня мама тогда, когда я уже подошел к выходу из кухни, переступив порог. — Ничего, — быстро и тихо проговорил я, меня не хватало на разговоры с ней. Мне хотелось поорать, у мамы, видимо, было то же настроение, и меня это настораживало. — Ты опять пил всю ночь? — как-то даже издеваясь, спросила мать, а я так и не повернулся к ней. — Нет. — А что тогда? Наркотики? — Блин, да я серьезно похож на наркомана? — завелся я, кивну ей это через плечо с той стороны, где волосы закрывали мне лицо. — Карсон, я б сказала тебе, на кого ты сейчас похож, — мать вздохнула, а меня пробрало. — Ну, так на кого? Понятия не имею, почему я не уходил. Планировал быстро свалить, лишь бы не говорить с ней сейчас, и сам провоцировал ее на разговоры. Она сегодня была какой-то просто мега-раздражительной, я редко слышал ее голос таким. Ей будто самой не терпелось поссориться, вот и искала повод. — На отца своего, блин, — после недолгой паузы проговорила она, а я, сначала опешив, вообще завелся, чувствуя, как внутри все горит так, будто в легких был пожар. — Не смей, блин, нас сравнивать вообще никогда, понятно?! — мы встретились глазами всего один, но долгий раз, но зацепились глазами друг за друга, поэтому я смог не сразу отвернуться обратно, сообразив, что, черт возьми, у меня же все признаки истерики на лице. — А ну-ка посмотри на меня, — проговорила мама, и я услышал сзади два медленных шага. По-любому эта ее любимая поза — упереть руки в бока и смотреть на меня, как мать смотрит на сына. Господи, ненавижу эти родительские штучки. — Поговорим позже, ладно? — быстро бросил я, сорвавшись с места, но я даже не успел сделать и шагов пять, как около гостиной мне в плечо вцепилась рука мамы и быстро развернула меня на себя, я даже ахринел от такой силы. Я попытался развернуться обратно, но она мертвой хваткой вцепилась мне в плечо, не отпуская. Я попытался опустить или спрятать лицо, но она взяла его своими длинными пальцами за челюсть и подняла на себя, а я вцепился ей в руку, даже поцарапав ее ногтями, она только поморщилась и сильнее сдавила челюсть пальцами, как и плечо, которое, черт, онемело уже от ее хватки. Я почувствовал себя ужасно глупо и неловко, отчего мне стало еще более злостно и тупо, чем было. Черт возьми, как же я ненавижу, когда меня вот так вот трогают, будь то те придурки в клубе или моя собственная мать. — Карсон, какого хрена? — как-то устало и раздражительно спросила мама, чуть сощурив свои не накрашенные глаза и оглядывая ими мое лицо. А затем ее взгляд упал на мои руки, которыми я сжимал ее руку, и она быстро перехватила одну из них за запястье, наконец отпустив меня и начав быстро разматывать полотенце на них. — Да, блин, отпусти, — я попытался вырваться и даже забрать у нее руку, но, господи, откуда в этой женщине столько силы? Она только раздраженно фыркнула и потянула меня на себя, я чуть не врезался в нее в итоге, взяв себя второй рукой за предплечье и морщась от неприятной боли. — Какого черта ты сделал с руками? Ты с кем подрался? — возмущенно спросил мать, разглядывая теперь уже мою руку. — Ни с кем. И отстань, вообще, говорю же, потом поговорим, я не хочу сейчас, — я попытался выдернуть у нее руку, дернув ее на себя, а мама с упреком посмотрела мне в глаза, так же сильно дернув меня за руку на себя, отчего я снова вернулся в то же положение. — Карсон Фокс, ты сейчас же, блин, мне скажешь, какого хрена происходит, иначе я снова вызову тебе врача. — Нахрена мне врач-то? — я тоже повысил на нее голос, увидев краем глаза, как Нана медленно зашла в гостиную, пожелав нам «доброго утра» и сев в кресло, принявшись безмятежно вязать — Ты опять истерил полночи? — черт, ненавижу, когда она повышает голос, они становятся у нас похожи. — Да нет, — протяжно кинул я, снова дернув на себя свою руку.- Иди и займись своими делами. Иди и заплати за счета. Иди и погуляй со своим Гастоном, наконец, только не лезь ко мне сейчас, черт возьми. — Ты что, ревнуешь меня к Гастону, что ли? — еще больше повысив голос, спросила мать, резко дернув меня на себя. Я уже не чувствовал, что у меня есть вторая рука, но, блин, этой фразой она меня убила. — Ты с ума сошла? Да плевать мне на твоего Гастона, только о нем не переживал, — злостно выпалил я, снова пытаясь высвободить свою руку.- А ты, блин, тебе никогда до меня дела не было, одни врачи и таблетки, вот твое решение всех моих проблем, ну так и не лезь ко мне вообще, живи и дальше, закрывая на все глаза, я же не претендую на звание любимчика-сына! — Карсон, меня бесит, когда ты так себя ведешь! — прикрикнула мать, сжимая пальцы на второй руке и глядя на меня своими прищуренными глазами. — О, серьезно? Да я как-то вообще не удался, и на характер говно, и талантов у меня нет, и внешность у меня уродская. Ну, ничего, знаешь, первый блин комом, как говорится, попробуй еще, — я чувствовал, как меня начинало потряхивать от этой злости, что была внутри и пыталась сейчас прорваться наружу. Даже горло болело от крика, и мама тоже не затыкалась, продолжая кричать. А Нана будто вообще из другой реальности. Сидела, не пошелохнувшись. Привыкла, видимо. — Прекрати так со мной разговаривать, понятно? Я не виновата, что у тебя с нервами не все в порядке и что ты вообще поехавший на своих проблемах! — мама прожестикулировала пальцами, мол, типа я совсем спятивший, и передернулась, тяжело дыша. В такие моменты ее глаза из просто светло-зеленых становились какими-то мутными, раздраженными, уставшими и злыми.- Ты, черт возьми, опять полночи убивался из-за вот этого всего? — она небрежно показала рукой на мое лицо, откинув с него волосы, но я быстро дернулся, отчего волосы вернулись обратно, на положенное им место, и зверем уставился на мать.- Твою мать, Карсон, да сколько можно-то вообще, когда ты прекратишь-то эти истерики, ты посмотри на себя, что ты с собой творишь! — громко воскликнула она, дернув моей рукой так, чтобы я увидел свои окровавленные костяшки и пальцы, и я уставился на них, чувствуя, как дыхание сбивается, а злость растет еще больше. Она никогда меня не понимала.- Сколько времени-то прошло, Карсон. Давно уже привыкнуть пора, хватит из-за этого такую трагедию устраивать! — Да я уже десять лет с этим вот уродством живу, черт возьми, десять гребаных лет, чтоб их! И я уже устал, устал от этой херни на моем лице! Ты бы хотела такое на своем прекрасном лице, а? — я быстро поднял волосы с лица одной рукой и прижал их к макушке, демонстрируя матери вторую половину лица, которая вообще разучилась выражать хоть какие-то эмоции.- Хотела бы такое, нет? Нет?! Ну, вот и заткнись тогда и не говори, что мне делать, а что нет, по какому поводу убиваться, по какому нет! — Да тебя такими темпами скоро в психушку заберут, я тебе это предсказываю просто! — ну зашибись, она реально считала меня полным психом. — Ну и отлично, — огрызнулся я, наконец-то вырывая у нее свою руку и сам не ожидая того, что она отпустит, пошатнула, сделав шаг назад. — Может, мне сделают лоботомию и я перестану загоняться по такой пустяковой херне, как собственное родство. Ах, или нет, мне ее сделают неудачно, как всегда со мной бывает, правда? И я сдохну уже наконец, потому что я слишком трус, чтобы сам кончать с собой, и слишком неудачник, чтобы меня сбила внезапно появившаяся машина! Тогда и тебе, может быть, облегчу жизнь, а то извелась вся, смотрю, истерики мои достали! — Да что ты несешь, Карсон? — взвилась мать, всплеснув руками и сделав ко мне большой шаг, краснея от повышения голоса и злости.- Да я никому столько времени в жизни не уделяла, сколько тебе! И ни о ком столько не думала, сколько о тебе! Все самое лучшее, блин, только для тебя, лишь бы ты вырос нормальным человеком, а не как твой полоумный папаша, который тебя прикончить хотел! — А в это «лучшее» входила любовь, вообще? Ты об этом думала или нет? — мы приблизились друг к другу настолько, что я буквально чувствовал на себе ее дыхание — быстрое, тяжелое, прямо в унисон моему. Мне захотелось просто встать посреди комнаты и заорать. Внутри будто что-то все время дергалось и билось о грудную клетку, будто зверь какой-то, и его жесть как хотелось выпустить. А Мама застыла в этот момент, как-то странно поджав губы, прищурив глаза и быстро переводя их с одного моего глаза на другой. Отлично, я всегда этим мог ее заткнуть.- Что ж ты, мама, тогда-то не подумала обо всем? Все самое лучшее для Карсона, да? Чтобы человеком вырос? Да лучше бы ты жизнь мне лучшую обеспечила, придушив этого козла, пока он спал, или ушла бы от него еще до моего рождения, и я бы тогда вообще не рождался. Или бы заяву на него написала вовремя, а не только тогда, когда се это произошло. Черт возьми! Тебе не нравятся мои истерики?! Тебе не нравятся мои загоны, мое поведение, мои слова?! Тогда какого хрена-то ты все это терпишь то столько лет уже? Какого черта ты все это время со мной возишься, как ты сама выражаешься, а? Ты только и знаешь, что МЕНЯ бесит, Я недовольна, обо мне ты нихрена не думаешь, но я даже не просил у тебя этого ни разу! — Да я сама не понимаю, какого хрена я все это терплю! Потому что я не виновата в твоем «уродстве»! — выпалила она, явно не подумав. Или впервые подумав. В общем, сказала она это как отрезала, после чего в комнате повисла очень короткая тишина, которую резко и громко прервала Нана. — Гретта! — воскликнула она, а я не сразу смог ответить, потому что задохнулся на секунду, почувствовав, как глаза очень резко обожгло, я даже не успел это остановить. По щеке снова прокатилась противная и влажная слеза. Мама смотрела мне в глаза, а я даже не моргал, потому что боялся даже на секунду прикрыть глаза, я боялся, что снова начнется. Прямо сейчас. При ней. При Нане. Новый приступ и истерика, сука, которой я не хотел второй раз за день. У меня просто сердце сжалось в этот момент от ее глаз, она ими будто подтверждала все свои сказанные только что слова. — Ничего, Нана, — быстро отмахнулся я, продолжая глядеть ей в глаза, — она только что в первый раз сказала правду за все это время. Поздравляю, видишь, говорить правду не так уж и сложно, да? — Карсон…- попыталась что-то сказать она, но меня передернуло. Я не хотел ее слышать. — Да замолчи ты уже блин! — крикнул я, сделав шаг назад, не дай Бог она замахнется, я же замахнусь в ответ.- Ты либо всегда говори только правду, либо молчи вообще, меня задолбало это твое двуличное отношение! И слова твои задолбали, они ничего, блин, не стоят. Да я в каждом твоем жесте вижу, как ты ко мне относишься, и меня постоянно распирает от одного вопроса: НАХРЕНА? Мама, нахрена вообще? Надо было сто раз подумать и оставить меня там, с отцом, может, он и правда прикончил бы меня и ты бы сейчас так не тратилась на врачей и не трепала себе нервы! — Гретта, промолчи…- громко и твердо посоветовала Нана, и я быстро взглянул на нее, снова переведя глаза на мать, тут же смаргивая слезы. Мама не собиралась ее слушать. Она никого не слушала. — Да в кого ты такой истеричный-то? — еще больше повысив голос, сказала она, чуть подавшись ко мне. — Точно не в тебя! — У нас с тобой вообще мало общего, не заметил? — о, она еще и язвить в таком состоянии может, круто. — Заметил! Ты же не такой урод, как я, верно?! — Прекрати это! — А что такое? Ты только что, вроде, спокойно об этом говорила, — усмехнулся я. Теперь моя очередь язвить. Хоть что-то общее, но у нас все же было.- Я буду истерить столько, сколько захочу. Захочу, буду и дальше разбивать кулаки о стены, если мне от этого легче. Захочу, накоплю на операцию, черт возьми, и сделаю ее, и бесят, мам, твои слова о том, как тебя все это выводит из себя. Это моя, черт возьми, внешность, и мне с ней жить! — Я это понимаю, поэтому и вытащила тебя оттуда! — прикрикнула мать так, будто пыталась мне что-то вдолбить.- Вытащила блин, рискнув всем, чтобы с тобой не произошло что-нибудь еще более ужасное! И срать я тогда хотела на то, что ты даже не мой сын и я тебе ровным счетом никто! Я… просто не понял сейчас. Что. Она. Сказала? Меня будто водой ледяной обдало, и я замер, перестав даже дышать. Слова мамы были похожи на какую-то злую шутку, которыми она очень любила шутить. Но вот эта тишина в комнате… вот это молчание Наны, которая перестал вязать, и то, как быстро мама прикрыла рот рукой, таращась ошалело на меня и сделав шлаг назад… все это как бы очень намекало мне на то, что это не было шуткой. Это даже не было злой шуткой. Моя мать только что сказала, что она не моя мать. У меня даже воздух застрял где-то в легких, и вздох было сделать просто невозможно. Черт его дери, черт… — Что? — все-таки произнес я, но так тихо. Что даже сам не услышал, — что ты сказала?! — Карс, я…- начала мама и тут же замолкла, прикрыв глаза и коснувшись рукой головы, громко вздыхая, — послушай… — Ты не моя мать?! — выпалил я таким голосом, что в любой другой бы ситуации удивился бы с того, каким он был тонким и дрожащим. Мама сделала шаг ком не, я от нее. Она снова ко мне, и я снова от нее, мне хотелось вообще уйти, убежать, скрыться, я просто не верил в это. — Карсон, черт, ну… да подожди, только не психуй! — Тебя даже сейчас волнует то, психую ли я или нет! Черт возьми, ты только что заявила мне, что я не твой сын! — крикнул я, подавшись вперед и прислоняя руки к тут же разболевшейся голове. — Да я… да мы… да я как лучше хотела, пойми, я сама не подумала вообще в тот момент, что буду с тобой делать, я просто хотела вытащить тебя оттуда. — Что ты несешь, — одновременно с ней прозвучал мой голос, я просто чувствовал, как меня начинает трясти. — Нана! — умоляюще позвала мама, обернувшись на Нану, но так только подняла на нее взгляд, покачав головой. — Ты заварила это все, ты и разбирайся, Гретта, — только и сказала она, положив свое вязание на колени и уставившись маме в глаза. Та раздраженно топнула ногой и быстро повернулась ко мне, я просто убил ее взглядом, когда наши глаза столкнулись. — Теперь мне понятно, почему ты мне не доверяешь, — проговорил я, с какой-то болью внутри глядя на ее вопросительное лицо, — и почему не любишь тоже. И не боишься тоже ясно почему. — Да что ты несешь опять? — тихо проговорила она, покачав головой и прислонив пальцы к вискам. — Теперь понятно, почему ты не показала мне те письма! Тебе просто похрен, похрен на то, что он реально может нас найти! — Какие письма, Карсон, я не понимаю! — Не строй из себя дурочку! Те самые, которые тебе писал отец, угрожая тебе и мне! Те самые, которые лежат на твоем столе, которые ты так не хотела МНЕ показывать! Но знаешь что, Гретта? — передразнивая ее имя, проговорил я.- В следующий раз не клади их на видное место, черт возьми, а сразу порви и выброси, раз тебе так плевать на это все! — Карсон, мне не плевать! — она раздраженно убрала свои не уложенные белые волосы с лица и уперла руки в бока, громко вздохнув, наверное, чтобы не орать так.- Мне не плевать. Да, я не твоя настоящая мать, но… — Да я не верю тебе! — снова повысил голос я, зажмурившись.- Не верю! Как это может быть правдой?! — Да так и может, так вышло, понимаешь, постарайся успокоиться, Карсон! — мне успокоится?! Я успокоится? Да она сама орала похуже меня, какого хрена-то на меня гнать? Какого хрена говорить это все? Зачем врать? Это… это не может быть правдой, она не может быть не моей мамой. — И ты не моя бабушка?! — выпалил я, резко взглянув на Нану. Та как-то болезненно посмотрела на меня, поджав губы, а у меня в этот момент сердце готово было из груди выпрыгнуть. И когда она кивнула, оно, кажется, остановилось. Резко. Быстро. Внезапно. — Да пошли вы все, — тихо проговорил я, делая шаг назад. Мама протянула ко мне руку и даже сделала ко мне шаг, но я дернулся как ошпаренный, отскочив назад.- Не подходи ко мне! — Карсон, подожди! Карсон! Постой! — я просто рванул с места, стараясь хотя бы замечать, куда бегу, чтобы не навернуться и не врезаться в стену и углы. В ушах звенело, сердце снова завелось, я слышал собственное дыхание и ужасался тому, какое оно страшное и нездоровое. Я уже не обращал внимания на боль в теле, голове, в руках. Тошнота снова подступила к горлу, но я знал, что желудок по-прежнему пуст. Сквозь какой-то шум в голове я слышал, как мама что-то кричала мне, но выбежать за входную дверь я успел раньше, чем она попыталась поймать меня за руку. *** К Лапушке я пришел, а не приехал. Я выбежал из дома в том, в чем вчера пришел из клуба, не надев даже куртку, совершенно забив на это в тот момент. Но даже если бы была возможность, я бы не взял ее машину, потому что она была ее, а не моя. А она мне даже была не мать, как выяснилось. Честно, что делать и что думать я не знал. Было десять утра на тот момент, и я только поблагодарил кого угодно за то, что мне не попались люди по пути, потому что я был в хреновом состоянии, когда слезы не льются, а бегут по щекам без остановки одним сплошным потоком. Интересно то, что я не психовал, не пинал мусорные урны, не кричал на все подряд, не утирал злостно слез, рискуя повредить лицо. Я просто шел, точнее, почти бежал на автомате к Лапушке. Потому что больше было не к кому. Чарли? У нее похмелье после вчерашнего, да и она не тот человек, который мне сейчас нужен. А больше у меня никого не было. Нана была не моей Наной, мама — не моей матерью. У меня сразу отняли двух человек, и это невыносимо что-то терять, когда и так почти ничего нет. Я держался за Лапушку. Действительно держался за него, потому что сейчас я бы точно не вынес, исчезни он куда-то из моей жизни или отвергни меня он. Даже не из-за любви. Из-за обиды. Сейчас ее было хоть отбавляй, у меня грудь разрывалась, каждый сосуд лопался, и вены рвались от переполнявшей каждую клетку организма обиды. Это бывает не только в книгах или фильмах. Это действительно больно — знать, что всю жизнь жил с человеком, который по факту тебе никто. Теперь мне стало так понятно все ее отношение ко мне. А я-то думал, у нас просто странная семья. Ну да, не было никакой семьи. Ничего у меня не было, и я понятия не имел, как вообще так вышло. Да и знать ничего не хочу. Я бы никогда туда не возвращался. В этот дом. К этой женщине. Мне хотелось сдохнуть. Внутри все сводило, рвало и жгло, а руки предательски тряслись, поэтому я сжимал их в кулаки, стуча в дверь Лапушки, поняв, что она была закрыта на ключ. Он не мог никуда уйти, я бы знал, тем более было слишком рано. Да и зачем ему в город? Черт, как же меня трясет. Надо убрать слезы. Надо… убрать. В этот момент я действительно не выдержал, прислонил ладони к лицу и зарыдал просто навзрыд, как бывало у меня только при срывах. Слезы лились у меня по пальцам, я слышал свои глухие вздохи и всхлипы и мне хотелось себя ударить, чтобы это прекратилось, но нет, мне просто слишком больно. Забавно. Мне и больно. Оттого, что сказала эта женщина. Зашибись, черт возьми, да мне даже на внешность сейчас свою наплевать, и на то, как я выгляжу, стоя на крыльце дома Лапушки и рыдая, тоже наплевать. Мне будто в жизни какую-то черту перечеркнули, что-то обрезали, оборвали, выдернули, отобрали. Что-то важное и родное. Насильно. Простоял так минут пятнадцать, может, больше просто пытаясь успокоиться. Когда плечи перестали трястись, а слезы литься сквозь пальцы, понял, что не нужно успокаиваться, от этого только хуже. Я позволил этому случиться, я расклеился, окей. Должно было полегчать. Но что-то вот никак. Да что же он не открывает-то?! Потом до меня все-таки доходит, где Лапушка и почему он не открывает дверь, и я быстро на ватных ногах обхожу дом и заворачиваю к лесу, который частично освещало солнце. Захожу вглубь и иду, иду вперед, пытаясь вспомнить дорогу в поисках того самого водопада, в существование которого не верил. Раздвигаю ветки руками и наконец нахожу тропинку, почувствовав что-то ровное под ногами, а не пружинящий мох. Здесь было так тихо, что стало в разы хуже. Я слышал биение своего сердца, машинальные вздохи и всхлипы и постоянно моргал, чтобы сморгнуть слезы. Мне хочется кого-то убить, серьезно. Слава Богу, что на пути не попалась ни одна белка. — Да какого черта? — устало и раздраженно произношу я, оглядываясь. Одни деревья кругом, даже голова кружится и в глазах рябит. Что за чертовщина? Где этот гребаный водопад? Я же точно помнил, как мы шли этим путем… Или нет? Это вообще было? Мне не приснилось? — Сука, если этот водопад не существует, я точно убьюсь. В этот раз серьезно, обещаю, — шепчу я сам себе, продолжая пробираться сквозь деревья и переставая психовать, может, нужно было просто чуть дальше пройти… Впереди был тупик, плотный такой тупик из близко растущих друг к другу деревьев. Тропинка обрывалась в этом месте, и я тупо смотрел на нее, слушая звуки воды, стекающей по склону и ударяющейся о камни. Я его нашел. Боже, он существовал, мне не приснилось. Прохожу сквозь заросли и выхожу на эту поляну, на которую падает солнце, освещая камни и сверкающую воду. И Лапушку, который, услышав мои шаги, приподнялся на локтях, быстро надел рядом лежащие очки (он их снимал?) и тряхнул головой, поправляя волосы. — Карсон? — Откуда ты знаешь, что это я? — спрашиваю я, подходя к самому большому и плоскому камню, на котором и сидел Лапушка. Тот улыбнулся, как всегда. Красиво. — Милли не ходит сюда. Про это место знаешь только ты, — его рука тянется ко мне, и я перехватываю ее так резко, что он даже дергается, но я просто поднимаю ее и прислоняю ее к своим губам, целуя его прямо в ладонь и прижимаясь ими к ней. Он такой теплый, даже горячий по сравнению со мной.- Я помню, что мы договорились встретиться в три… в это врем ты еще спишь, Карс, зачем ты пришел? Нет, ты не подумай, — как-то быстро спохватился он, погладив пальцами мою мокрую щеку, — я рад тебя видеть, просто… Ты пугаешь, Карсон… — Мне некуда идти, — говорю я, утыкаясь носом в его ладонь и машинально всхлипывая, зажмурив глаза. Могу поклясться, что руку Лапушки обожгло слезами, потому что я почувствовал, как он вздрогнул. А еще он быстро встал, стерев свою красивую улыбку с лица. — Как некуда? Ты что, из дома ушел, что ли? — тихо и как-то настороженно спросил он, и я только кивнул, по-прежнему прижимая к себе его руку.- Почему, Карс? Он терпеливо выжидал, а я никак не мог собраться с мыслями. Просто стоял с закрытыми глазами и тупил, сжимая его руку и касаясь ее губами. Мне нужно было чувствовать его тепло. Оно всегда меня успокаивало. И сейчас должно было… Ну давай… пожалуйста. Лапушка вдруг взял меня второй рукой за плечо так еле ощутимо, что я вздрогнул от этого прикосновения к холодной коже. Его рука была нетяжелой, приятно грела, а потом он вообще обнял меня, положив мне голову на плечо и забирая у меня свою руку, прикоснувшись ею к моему лицу сам. И я тоже обнял его. Так сильно, как только смог. Он даже выдохнул, так сильно я его сжал, прижимая к себе. И он ничего не сказал. Не сказал отпустить его или быть понежнее. Он продолжал меня обнимать, замерев и уткнувшись носом в мою шею. И он будто бы все понимал. И мне не нужно ничего рассказывать, потому что он все знает. — Ну же, Карс…- проговорил он, погладив меня по спине и вдруг потянув вниз, и я послушался его и опустился на колени, сев на траву вместе с ним одновременно, потому что он не отпускал меня.- Ну же, не плачь. Меня пугает осознание того, что ты плачешь, а я не вижу, и мне все кажется, что этого не может быть, ты не можешь плакать, — сказал Лапушка, отстраняясь от меня и кладя руки мне на плечи, быстро скользнув по ним к предплечьям и запястьям.- Ты раздет? Как ты мог уйти без куртки? Ты заболеешь… Меня… так трогали его слова. Я рыдал у него на руках, полностью ломая себя, а он волновался о том, как бы я не заболел, потому что плевать на мои слезы и проблемы, главное — мое здоровье. И мне казалось тогда все таким бессмысленным после этих его слов. Мне хотелось сказать ему: «Да, да, ты прав. Я дурак, что ушел без куртки в такую погоду», но я не мог выдавить из себя и слова, потому что он надавил мне на плечи и мне пришлось лечь, положив голову ему на грудь, и обнять его поперек спины. Я чувствовал, как его тонкие пальцы гладят мои волосы и как он дотрагивается губами до моей головы, чувствовал на ней его горячее дыхание. И я успокаивался. Почти. Просто не нужно было противиться. Пускай лучше это случится, иначе всегда будет сидеть внутри. — Она не моя мать, — сказал я ему хриплым голосом, поняв, что сорвал его, крича на маму, — представляешь? Она мне — никто. Она сама сказала. Мы поссорились, и она просто сказала, что она мне никто, она — не моя настоящая мать, а Нана — не моя бабушка. Все это время они врали мне. И твои слова про то, что… она просто заботится обо мне, поэтому ничего не говорит… они не помогает мне. Вообще не помогают. Думал, что она шутит. Просто злая шутка, у нее вырываются такие иногда. Но по взгляду… я понял… что нет… она действительно мне никто, у меня нет матери, — быстро, запинаясь и всхлипывая, проговорил я, открывая глаза, перед которыми все плыло. Его реакция меня убила. Он, продолжая гладить меня по волосам и спине, тихо сказал: — Ничего… это ничего…- я даже замер на секунду, приоткрыв рот и стараясь контролировать всхлипы, которые меня раздражали уже. Я медленно поднял голову на Лапушку, а тот свою опустил, взял рукой меня за лицо.- Пошли в дом, Карс? Слышишь? Пошли… — Ты… ты не слышал, что я сказал? — я действительно посчитал, что он не услышал, иначе… он повел себя действительно странно.- Я сказал, что моя мать на самом деле не моя мать и никогда ею не была. Она врала все время, она мне никто. Именно поэтому я никогда не слышал от нее слов любви или ласки. Потому что я ей никто. Все это время был никем. — Да-да, я слышал, — Лапушка два раза кивнул, и его губы дрогнули.- Я все слышал, Карсон, и это ничего… ничего, это все не так важно, и это все не сравнится с тем, что у тебя сейчас в душе. Просто… ты пришел ко мне, значит… ты хочешь найти во мне утешение. И ты его найдешь, потому что…- я медленно отстранился от Лапушки, садясь, но по-прежнему не выпрямляясь, находясь слишком близко к нему, слыша его дыхание и ловя его почти губами. Я просто слушал, а он взял своими руками мое лицо, приблизившись еще ближе, — потому что я люблю тебя, Карсон. Я полюбил тебя за все это время, ты стал для меня… чем-то большим, чем просто парнем, ты давно вот здесь, — он взял рукой мою руку и вдруг положил ее себе на сердце, и я просто смотрел на свою руку, в каком-то трансе слушая его слова о том… что он любит меня. Мне, наверное, впервые говорили, что меня любят.- Карсон, твои проблемы — это и мои проблемы тоже. И я знаю, что ты не из тех, кого нужно жалеть, ты этого не терпишь. Это ужасная ситуация, и, случись такое со мной, я бы вел себя так же, как и ты, или нет… я вел бы себя хуже, — проникновенно заверил меня он, касаясь второй рукой моего плеча.- И я просто… я просто не хочу, чтобы ты сейчас заболел, понимаешь? Ты весь трясешься, — его голос звучал так странно, будто он тоже плакал. Но почему? Это было бредом, зачем ему плакать? — Ты плачешь? — спрашиваю я так тихо, будто боясь услышать ответ. А губы у Лапушки дрожат. Они бы не дрожали, не плачь он. — Нет, — он качнул головой, пытаясь согреть меня руками, — пошли в дом? Или, хочешь, дам куртку? — У тебя под ней такая же майка, как и у меня, — в каком-то трансе произношу я, — тогда заболеешь ты. — Я редко болею, — говорит он бессмысленно, и я просто чувствую, что поднимаюсь вслед за ним и его руками. Ноги просто не держат. Земля стала какой-то мягкой, будто я был пьяным. Лес и эти деревья вокруг… лучше не смотреть на них, лучше смотреть на Лапушку, который… просто увел меня от моей проблемы, с которой я к нему пришел. — Ты меня всегда поражал, — говорю для чего-то я, чувствуя, как на плечи мне все равно падает что-то теплое, а именно куртка, только что согревающая его тело. — Чем? — снова этим спокойным и подавленным тоном говорит он, дергая куртку за края и соединяя их у меня на груди. А я просто смотрю на него, на то, как он своими зрячими руками скользит по своей куртке, пытаясь укутать меня в нее как можно теплее. — Сам никогда не понимал чем, — честно признаю я, шмыгая носом и чувствуя, что слезы неприятно высыхают тонкой пленкой на моих щеках. Лапушка замер, когда я перехватил обеими руками его руки и крепко сжал их. Я не умею делать все так, как он. Не умею прикасаться еле ощутимо, возбуждающе и интригующе. Я все делаю грубо и как-то по-собственнически. Странно, что он еще не пожаловался на это.- У меня оказалось, что мама — это вовсе не моя биологическая мама, а я все думаю о том, что ты меня любишь. Лапушка как-то сдержанно улыбнулся, сжав губы, отчего на щеках, покрывшихся румянцем, появились ямочки, такие милые и маленькие, что я засмотрелся на них и на этот румянец. И он тоже в ответ сжал мои руки, потянув меня к этой стене из деревьев. Я почувствовал, как мне на лицо упала пара капель. Начинался дождь. — Вот сейчас я услышал от тебя правильные слова. Кто сказал, что она не твоя мать? — вдруг спросил Лапушка, когда мы уже подходили к его дому.- Не биологическая — да, и бог знает, что вообще произошло. Но разве она говорила, что отказалась бы от тебя, будь у нее возможность? Я покачал головой. Знал, что он не видит, и все равно покачал, задумавшись. Точнее, попытавшись задуматься. В голове было как-то пусто. — Сомневаюсь, нет, я уверен, что она не пожалела о том, что усыновила тебя, — я зацепился за это слово. Усыновили. Меня усыновили. Я не родной. В словах Лапушки был толк, когда истерика кончилась, я это понял. Но это сознание того, что я не родной, просто сводило с ума. *** Пока мы дошли до дома Лапушки, начался дождь. Даже нет, лило как из ведра, на самом деле, мы даже не поняли, когда погода успела разыграться. Лапушка особенно удивлялся, говоря, что он, вроде бы, только недавно чувствовал, как греет солнце, и я подтвердил его слова, сказав, что все утро действительно светило солнце. Забежали мы к нему в дом через заднюю дверь, которая практически всегда была открытой. Мы промокли просто до ниточки, так что, когда мы зашли в дом, за нами сразу же образовались мокрые лужи-следы, по которым можно было отследить наш путь. Куртку я Лапушке отдал сразу же, как стало лить, он ее нехотя принял, говоря, что ему не холодно и лучше бы я за собой следил. Какой же он заботливый. Я всегда думал, что такими бывают именно девушки. Парни просто молча берут и отдают девушке куртку, если она замерзнет. Девушка же добавит к этому свои личные переживания по поводу здоровья любимого и еще пару раз упрекнет его в том, какой же он наплевательский к себе. Такими были по крайней мере многие девушки в фильмах, книгах, Чарли была такой, например. А еще таким был Лапушка. Нет, я-то сразу увидел в нем достаточно милого человека, если судить по первому впечатлению. Потом он открылся передо мной с других ракурсов, и все это просто перемешалось у меня в голове, я не знал, что ожидать от него в следующую секунду. И я не ожидал, что он станет так заботиться обо мне, я не ожидал, что он скажет, что любит меня. Сейчас эти слова просто не выходили у меня из головы, и… честно признаться, они перекрывали всю ту боль, что была у меня на душе. Она не исчезла, они просто затмили ее, отвели на второй план, а Лапушка встал на первый. Я уже говорил, что люди редко говорили, что любят меня, а услышать такое от человека, который мне нравился, который был для меня особенным, было просто… непередаваемо. У меня такое было впервые. — Посмотришь полотенца в ванной, сразу за лестницей, хорошо? Мне нужно переодеться, я чувствую, что выгляжу просто ужасно, — Лапушка повернулся ко мне и так легко улыбнулся, даже смущенно немного, зажимаясь и пытаясь отлепить свою длинную майку от мокрого тела. Я стоял, приподняв одной рукой все свои мокрые волосы, которые липли неприятно к лицу, и когда я повернулся, посмотрев на Лапушку, то просто понял, что засмотрелся на него, потому что ни один человек не смог бы так выглядеть, намокнув под дождем. Плевать на одежду и немного потрепанный вид. Черные как смоль волосы Лапушки, намокнув, свисали сосульками к его груди, немного прикрывая его лицо и очки, с самых кончиков капала маленькими каплями вода, и они даже стали немного виться сейчас, приподнимаясь у корней. Капли были и на его лице, на темных стеклах его очков, даже на носу была пара капель, которые я смахнул, аккуратно прикоснувшись к нему пальцем. А Лапушка вздрогнул, замерев и тоже дотронувшись до своего носа, убирая другой рукой волосы за спину. Меня всегда немного поражали люди, которые всегда выглядят красиво. Именно красиво, а не пошло или просто симпатично. В любой ситуации, что бы ни случилось, Лапушка всегда будет выглядеть круто. Ну, или моя симпатия к нему заставляла меня так думать. Я видел его недостатки. В характере, в речи, в том, что он не видит. Но я не видел их во внешности. Она была такой обычной и такой красивой, что придраться было не к чему. Даже сейчас. И меня успокаивала эта красота. Правда, я смотрел на него, зная, что этот человек меня любит, и слезы больше не подступали к глазам, и больше не хотелось кричать. Лапушка ушел наверх, и я все равно проследил за ним глазами, пока он поднимался на лестнице. Странно, иногда он делал все, совсем как зрячий. Даже держась за перила или за стену, он шел легко и уверенно, и часто я обманывался этим, думая, что однажды он может меня увидеть. Я сразу нашел в ванной полотенца и первым делом просушил волосы, которые сейчас выглядели не хуже, чем всегда, потому что всегда у меня они были катастрофой, хуже уже никогда не будет; они легли как-то совсем неправильно и странно, но я забил, я ведь был с Лапушкой. Я снял с себя майку, промокшую до нитки, и отжал ее, накинув на плечи полотенце. Посмотрел в зеркало. Ужаснулся. Больше туда не смотрел. Почувствовал себя снова не очень круто. Лапушка был в одном доме со мной, но, пока его не было рядом, в голову снова приходил тупые мысли. Ненавижу это. Вышел из ванной, кутаясь в полотенце, и пошел наверх, думая, что он давно уже переоделся и, должно быть, ждет меня. Но я ошибся, потому что, заглянув в его комнату, дверь в которую была открыта, я увидел, что он по-прежнему был в своей одежде, стоя посередине комнаты ко мне спиной. Он положил на край кровати какой-то очередной свитер и вдруг подцепил руками края майки, поднимая руки вверх совсем медленно, будто бы он раздевался для кого-то, а не наедине с собой. Майка поползла вверх, оголяя его худую и тонкую спину, от вида которой у меня в животе, казалось, все свело и закрутило, я даже дышать перестал, медленно войдя в комнату, боясь, что он услышит и поторопится одеться. Но он не слышал. Стянул с себя майку, тряхнув волосами, которые тут же упали на спину, прямо между выпирающих лопаток. Любая девушка позавидует такой фигуре. Он стоял в одних джинсах с низкой посадкой, и я видел его бока, талию, эту спину, которая меня так… возбуждала. Лапушка поднял руки вверх и взял своими медленными движениями в руки волосы, собрав их пальцами, все до единого волоса, и подняв их вверх, громко вздыхая. Его шея оголилась, а на спине остались мокрые разводы от волос. Он замер так, чуть приподняв голову вверх, а я задумался и очнулся только тогда, когда подошел уже совсем близко, буквально дыша ему в шею, наклонив голову. Меня впервые так возбуждал вид чужой шеи. С Лапушкой, казалось, у меня все было впервые, но я не мог остановить это странное желание внутри. Внезапно вся моя боль, обида и злость, даже ненависть перелились в это желание, и я просто хотел… расслабиться, выпустить пар, не знаю, как это назвать. Лапушка замер, будто почувствовав мое дыхание на своей шее. Замер, а потом медленно повернул голову в сторону, и я бы увидел его профиль, если бы взглянул, но взгляд был прикован только к его шеи, к которой я в следующую секунду прикоснулся губами. Сразу почувствовал, как он вздрогнул, а потом его кожа покрылась мурашками, и я прихватил его, поцеловав там, где находилась сонная артерия, а потом вернувшись губами назад, поцеловав его прямо посередине шеи, под волосами, в выпирающий позвонок. Лапушка вдруг поворачивается и «смотрит» на меня, а я так не могу, мне хочется его, мне трудно ждать. Я хочу попробовать сделать это с парнем, который мне нравится. Делаю шаг к нему и беру руками его лицо, целуя в приоткрытые и готовые на все губы, чувствую, как его руки обнимают меня за шею и как его ногти царапают мои плечи, с которых упало полотенце. — Я хочу тебя, — говорю ему, отстраняясь, а он в шоке, я вижу это по его лицу. — Милли дома нет, — только и шепнул мне он все в том же шоке, будто не веря в то, что я сейчас ему сказал. А я офигел, что он согласился. Ведь согласился? Этот напряг на лице вообще может походить на согласие? — Отлично, при нем было бы даже неудобно, — я разворачиваю его на сто восемьдесят градусов и толкаю назад к кровати, снова прислоняясь губами к его губам. А он поморщился и сдавленно застонал, а я понял, в чем было дело. Его губы были разбиты, ведь вчера по ним нехило ударили громадной рукой того придурка. И я перестал сжимать губами его губы и только легко к ним прикасался, проталкивая язык в его рот. Он не оттолкнул меня, уже хорошо; он ничего не сказал, когда я уложил его на кровать, позволив отодвинуться немного дальше, чтобы не свалиться с нее в процессе. И когда я оказался на нем, я тронул рукой его ноги и раздвинул их, продолжая целовать его губы, которые уже немного припухли. А он поддался, широко разведя их в сторону и позволяя мне лечь между ними. Я все-таки не терял рассудок, как бы ни хотелось, ведь я в первые спал с парнем, а это не так, как с девушкой. Это… по-другому. Я только слышал об этом, даже не соображал толком, были ли в этом какие-то нюансы, то, чего делать нельзя, и то, что делать нужно. Мне почему-то казалось, что я жестко опозорюсь в любую минуту, поэтому я все-таки радовался тому, что он до сих пор меня не оттолкнул и позволил себя раздеть. Только вот он был все равно как-то напряжен, я чувствовал это даже тогда, когда он обнимал меня за шею. Это было ощутимо, его пальцы немного подрагивали, и он перебирал ими мои волосы, в итоге окончательно в них запутавшись. Похоже, даже я не переживал так, как он. — Почему ты так напряжен? — спрашиваю я шепотом, чтобы не выдать то, что я тоже нервничаю, пускай мне и не терпится. Лапушка лежит, замерев, и шумно дышит мне в лицо, приоткрывая губы и снова закрывая их, будто он не мог выразить все то, что хотел. — Потому что я делаю это с тобой…- тихо пояснил он, пока я убирал волосы с его лица, оставляя новый засос на его шее, прямо у кадыка, который как-то нервно дернулся. — Мы же встречаемся…- как-то неуверенно произнес я, подняв глаза на его лицо.- Так почему со мной-то страшно? Боже, а я-то какой смелый. Да если он сейчас проявит инициативу, запрыгнув на меня, я сам сдохну от нервов, напряжения и страха. Или нет, я сдохну от желания, которое растет у меня внутри с каждой минутой. И, кстати, эту фразу можно было понимать как в переносном смысле, так буквально. Пока Лапушка молчал, облизывая свои опухшие губы, я наконец стянул с него белье, просто сбросив все вещи с кровати, и мои, и его. Я просто афигел, увидев это тело обнаженным. Этот его впалый живот с несколькими родинками, выпирающие ребра и косые мышцы. Не слишком узкие, а, наоборот, широкие и округлые бедра, красивые ляжки и вообще эти длинные ноги, между которыми был ярко выраженный просвет. Черт возьми, у меня встал при виде обнаженного тела парня. У меня встал на парня. У меня встал при виде чужого члена, но вместе с этим я понимал, что больше у меня ни на кого не встанет так, как на него, на других парней точно. — Знаешь, Карсон. У меня есть такая странность… даже нет, это просто тупой страх, — произнес вдруг Лапушка, и его руки принялись искать меня, и я им поддался, дотронувшись до его пальцев щекой, раздвигая его ноги и снова ложась на него всем телом.- Я все время боюсь того, что, когда я пересплю с человеком, я перестану его интересовать после этого. Как бы… все уже случилось, зачем дальше тратить время, — я удивился, услышав это, и перестал целовать его грудь, поднял голову и взглянул на Лапушку, который гладил меня руками по лицу и волосам.- Я никому об этом не говорю, но меня действительно это парит. Наверное, это имел в виду Дэн, когда говорил, что я ломаюсь. Я понял его страх. Он действительно был странный для такого, как Лапушка, но я его понял, мне кажется, этого боится любая девчонка. А Лапушка… он ведь как девчонка, ну, в смысле секса, по крайней мере. И я не хотел, чтобы он себя так чувствовал, потому что я не собирался его кидать. Наоборот, я сам боялся, что однажды он кинет меня, ведь он такой, он может. А он, оказывается, так был напряжен сейчас, потому что боялся, что мне от него потребуется только секс. — Я никогда не перестану тобой интересоваться, — говорю я, снова опускаясь к его лицу губами и быстро прихватывая их, — с ума сошел? Это невозможно. Я хочу тебя, потому что обожаю того новенького, который поначалу меня даже бесил. Это бред, я знаю, и я понял, что ты афигенный на самом деле. Ты необычный и разбавляешь все это болото, в котором я живу. Ты отвлекаешь меня от всего и всегда, всегда удивляешь меня. Да мне с тобой просто афигенно, отказаться от тебя — это мазохизм какой-то. Ну ничего себе, я умел говорить такие вещи? Отлично, я узнал о себе много нового за этот день, продуктивно. Лапушка взял меня рукой сзади за шею и, улыбнувшись, приблизил меня к себе, впиваясь губами в шею и, кажется… черт возьми, он меня укусил. Я даже поморщился, а потом место укуса обжег его горячий язык, и его губы поднялись по моей шее и поцеловали меня в челюсть и даже за ухом, отчего мне все конечности свело, я даже прикрыл глаза, громко выдохнув, пока он вылизывал мою шею, скользя рукам по моему телу. Один раз он даже ущипнул меня за задницу, и я сделал то же самое в ответ. Только его щипать, я думаю, было интереснее, потому что задница у него была не костлявая, как у меня, а упругая и такая приятная, что я просто сжал ее рукой и долго не отпускал, пока мы исследовали тела друг друга губами. — У тебя есть презерватив? — спросил Лапушка, с чмоком оторвавшись от моих губ. — Нет, — опешил я, только сейчас это поняв. Черт возьми, у меня же нет с собой резинок. И тут Лапушка решил меня, видимо, совсем убить, потому что он привстал на локтях и перевернулся на бок, зарыскав рукой сначала в поисках тумбы, потом ящика, а когда он выдвинул его, то принялся усердно, даже закусив губу, что-то в нем искать. Я поцеловал его в плечо, пока он что-то искал, а потом еще, и еще. А когда он задвинул ящик и лег обратно, наши губы снова встретились, но ненадолго, потому что он что-то мне протянул и я принял это с закрытыми глазами. И это был презерватив, я даже удивился и принялся быстро открывать его, нетерпеливо дергая за краешек упаковки. А потом я заметил в его руках еще что-то. Какой-то тюбик, который он тоже поспешно открывал своими зрячими руками. — Что это? — Смазка, — с ухмылкой отвечает он, а я чуть ли не ударяю рукой себя по лбу. Точно ведь. Смазка. Он выдавливает прозрачный гель себе на пальцы, а я смотрю на это и понимаю, что не вынесу этой картины. Просто не вынесу. Перехватываю его руку одной рукой, а второй, пальцами, забираю с его пальцев гель, опуская руку вниз и… напрягаясь. Лапушка тоже напрягся, не ожидав, а я на секунду задумался. Резко или нет? Ему будет больно, если я сделаю это резко? Это же всего лишь пальцы… господи, я никогда не засовывал туда пальцы. Ну и черт с ним. Просто сделай это, Карсон. Ты смущаешь его, черт возьми. Лапушка медленно согнул ноги в коленях и раздвинул их еще шире, потом спохватившись. — Может, мне перевернуться, если тебе будет удобнее? — Нет, лежи так. Мне удобно, — говорю я. В от то, в чем я точно уверен, так это в том, что хочу видеть его лицо в это время. Реакции его тела и выражения лица — это главное, вообще, на что я сейчас ориентируюсь. Он сдавленно охнул, когда я протолкнул в него один палец, и я остановился на секунду, склонившись к нему и выдыхая ему в щеку. Он прикусил губу, вздыхая каждый раз, когда я двигал в нем пальцами, и эти вздохи были не от боли, а от наслаждения, я это прекрасно слышал. И это вселяло в меня больше уверенности и обостряло желание еще больше, и я принялся плавно двигать двумя пальцами в нем без остановки, глядя на его лицо. Я не забывал о том, что он был слепым, и это была просто высшая степень доверия, он доверял мне свое тело. Ведь он не видит меня и то, что я делаю. И у него все строится на доверии, а секс особенно. Я снова афигел. Я бы так не смог. Ослепнув, это, должно быть, страшно вообще, заниматься с кем-то сексом. Взяв его под коленкой одной рукой, я заметил, как он вообще расслабился, напрягая только руки, которыми держал меня за шею. И когда я вошел в него, даже удивился тому, как это было легко. А еще горячо, но приятно, жесть, я даже громко вздохнул, облизнув губы и закрыв глаза, подождав, когда он привыкнет, и делая короткие толчки. Он обвил мой торс ногами, да так крепко, прижимая меня к себе еще сильнее. Он обнимал меня за шею и гладил ее, вздыхая, прикусывая губы, морщась иногда, но, когда он застонал, мне совсем крышу сорвало, и я ускорился. Время вообще не существовало, кажется. Точно не для нас. Его комната заполнилась звуками секса: стонами, вздохами, чмоками, шепотом и звуками толчков. Я снял с него очки, быстро подцепив их пальцами, и он тут же закрыл глаз, зажмурившись. Я усмехнулся. — Не закрывай глаза, — странно, будто, открой он их, что-то могло измениться. Я провел пальцем аккуратно по его закрытому веку, по его ресницам, и он медленно открыл глаза, уставившись куда-то в пустоту своими светлыми, прозрачными глазами, где нельзя было различить, где был зрачок, а где радужка. Я так редко видел его без очков, что каждый раз будто по-новому зацикливался на его глазах и не мог отвести от них своих. — Где твои глаза? — шепотом спросил Лапушка, не закрывая губ, с которых срывались вздохи. — Чуть-чуть вверх подними… да, а теперь немного вправо, стоп, — говорю я, встретившись с ним глазами. — Я смотрю тебе в глаза? — Сейчас да, прямо в них. Я даже улыбнулся, а он услышал, и его губы тоже дрогнули в улыбке, он обнажил зубы и сдавленно застонал, но не закрывая глаза, не желая терять контакт с моими глазами. Я обнял его поперек, сжал, прижал к себе, хотел почувствовать его всего за раз, касаясь каждым сантиметром тела его тела. Оставил пару засосов на его плечах, потому что шея была уже занята, ему и так придется все это время носить свитера в школу, хотя не думаю, что его волнует то, что скажут другие. Чем сильнее я ускорялся, тем громче становились его стоны, тем больше они сводили меня с ума. Я давно закрыл глаза, даже закатив их, и до боли прикусил губу, напрягаясь с каждым разом все больше. Я входил в него все быстрее и быстрее, и мне хотелось сделать это сильнее, глубже, чтобы эти стоны стали еще громче, чтобы он кричал от наслаждения, извиваясь подо мной, как сейчас. Он двигался бедрами навстречу мне, перестав обнимать меня уставшими ногами. Я и сам выбился из си, задыхаясь спертым воздухом и сильнее, сильнее прижимая его тело к себе, отчего и ему было трудно дышать, но он, видимо, наплевал на это, прижавшись щекой к моей щеке и горячо, громко выдыхая мне в ухо. Я просто упал рядом, когда мы кончили почти одновременно, и уткнулся носом в подушку, пытаясь унять дыхание. Тело меня не слушалось. Хотел поднять руку — и не получалось, будто она была вовсе не моей. Мне никогда не было так хорошо, верите, нет? Я открываю глаза и смотрю на Лапушку, который, также громко дыша, смотрит в потолок слабыми, еле открытыми глазами. Мы лежали так, пока не отдышались и не смогли хотя бы говорить. — Я жалею, что не ты был моим первым, — произнес Лапушка, повернув ко мне голову и улыбнувшись. И черт, как же мне это польстило, ведь я впервые спал с парнем вообще. — Я жалею, что это закончилось, — со смешком выдал я, закрывая глаза и облизывая губы, которые горели от поцелуев, а еще и укусов Лапушки, который вообще любил это дело. — Что мешает повторить? — вдруг как-то игриво спрашивает он, и я резко открываю глаза, уставившись на него. — Мне? Мне ничего… — Ну так и мне…- он перевернулся на бок, прикусив губу и улыбнувшись. — Ну так, — я замолк, пытаясь собраться с мыслями. В голове поселился туман, честное слово, — ну так переворачивайся обратно, второй заход, — снова со смешком выдал я, приподнимаясь на локте. Но рука Лапушки вдруг уложила меня обратно, и приподнялся уже он. — Нет уж, теперь дай мне. — Что? — не понял я, нахмурив брови и продолжая томно и тяжело дышать. А Лапушка не ответил, только как-то иронично улыбнулся и снова достал из ящика презерватив. Я до конца не понимал, чего сейчас добивался Лапушка, но, когда он забрался на меня верхом, сев прям как наездница, уперев руки мне в грудь, я чуть не отключился от того балдежа, который меня пронизал. И весь следующий секс я наслаждался еще и видом Лапушки сверху, который, оказывается, умел быть совершенно разным в этом плане. Пока он был снизу, пока я сжимал его тело и прятал под собой, он казался мне трогательным, милым, с которым хотелось обращаться бережно. А сейчас, когда он забрался на меня, он выглядел пошло, дерзко и развратно, двигаясь так быстро, извиваясь всем телом, у меня чуть кровь носом не пошла. После этого мы еще долго лежали на его кровати, ни о чем не говоря, почти засыпая или разглядывая друг друга. Я делал это глазами, а Лапушка руками, глядя меня по лицу, по руке или положив руку мне на талию, не назойливо, еле ощутимо, как и раньше. Мне удалось потом встать и доползти до окна, открыть его и выкурить пару сигарету, дав затянуться потом и ему. Я спросил у него, почему у него нет сигарет, если он курит, а Лапушка ответил, что это баловство и если очень хочется, то он берет их у Милли. Я вспомнил про Милли, а потом и Чарли, и дальше мы бессмысленно говорили об этом, еле шевеля языками и открывая рты. Он укрыл нас одеялом, большим и теплым, прям как у меня. И я вспомнил, что совсем не спал сегодня ночью, и сейчас голова просто разрывалась от боли, желудок ныл от голода, и, кажется, у меня даже была температура. Но я все равно чувствовал себя прекрасно, потому что… потому что я был здесь, с Лапушкой, лежа с ним под одеялом на его кровати, в совершенно пустом доме. Лапушка прижался всем телом ко мне, чуть сползши вниз и уткнувшись носом мне в шею, тихо в нее сопя, а я поставил подбородок ему на макушку и закрыл глаза, заснув, сам того не заметив. А проснулся я от того, что мне ком, застрявший в горле, мешал дышать, потому что сон приснился просто ужасный. Самый худший, который мог присниться сейчас. Лапушка не спал, я это понял по его дыханию. А вот за окном стемнело. Сколько мы так лежали, уткнувшись друг в друга? — У тебя очень быстро бьется сердце, — сказала мне Лапушка, прижимаясь к моей обнаженной груди своей головой.- Тебе что-то приснилось нехорошее? Я не ответил. — Карсон? — Когда ты уезжаешь? — перебиваю его я, глядя пустыми глазами в стену. Это мне и приснилось. Я вспомнил, что он не останется здесь навсегда. Лапушка замолчал, продолжая неподвижно лежать рядом, а я обнял его крепко одной рукой, тронув губами его голову. — Я не знаю… с этим все сложно пока. Не думай об этом, ладно? Я и сам не хочу думать. Я послушался его и заткнулся, не продолжая эту тему. Я не мог поверить, что он уедет. Это невозможно. Если он мой человек, судьба не повернется к нам задницей и он не уедет, ни за что. — Карсон, — говорил Лапушка, поднимая голову и глядя на меня своими прозрачными глазами, — ты можешь остаться у меня, с этим не будет проблем. Но, если хочешь знать мое мнение, тебе лучше вернуться домой и поговорить с матерью. Выслушать ее, понимаешь? — я фыркнул, закатив глаза, а Лапушка взял меня под одеялом за руку, медленно перебирая пальцы.- Ты не сможешь скрываться вечно. Не доводи все до пика сейчас, выслушай ее. То, что произошло, настоящий шок для тебя, но… Карсон, представь, какого ей? Ведь если она усыновила тебя, значит, были причины, значит, хотела. — Почему мне все кажется, что ее заставили? — произношу нехотя я, переворачиваясь на спину и в итоге соглашаясь с ним. Черт, он вечно говорит что-то так, что я с ним соглашаюсь. Магия, опять же. — Потому что ты параноик, — заключает Лапушка, усмехаясь и быстро целуя меня в щеку.